Флоренский

Автор: Ольга Балла

Статья: Логика одиночки

Сайт: "Алфавит"

Фото: Религия Сегодня

В корнях бытия - единство, на вершинах - разъединение.

Павел Флоренский

Этот человек всю жизнь искал свой утраченный детский рай: единства и полноты бытия, в котором каждая деталь пронизана высшим смыслом. Он не просто хотел соединить пути науки и веры: он жил так, как если бы они никогда не расходились.

Двадцатое столетие начиналось великими научными открытиями, обещавшими, казалось бы, полное и всеобъемлющее торжество разума... Откуда же взялась эта тревога, носившаяся в воздухе, звучавшая, нарастая, в музыке, поэзии?

Дохнёт неистовство из бездны тёмных сил

Туманом ужаса, и помутится разум.

И вы воспляшете, все обезумев разом,

На свежих рытвинах могил...

- писал в начале века символист Вячеслав Иванов. А православные старцы в скитах и пустынях предсказывали страшные потрясения в мире и национальную катастрофу в России, видели бесов, сидящих на деревьях и радующихся: "Наше время идёт".

В 1914-м наконец разразилась мировая война. И в том же году вышла книга 32-летнего священника из Сергиева Посада с символическим названием "Столп и утверждение Истины": так называл Церковь апостол Павел.

В ней шла речь о том, что, казалось, никак не было связано с войной, потрясавшей родину автора: о духовном пути, который приводит автора в лоно Православной церкви. О трудном возвращении разума к своему глубокому корню, от которого он сам оторвал себя много веков назад.

Книга сразу же принесла автору известность и признание. Что же это был за человек?

Одарённый на редкость сильным мистическим чувством, он был - как, впрочем, и многие его ровесники - совершенно намеренно воспитан вне всякой религии.

Павел Флоренский родился в Закавказье, в местечке Евлах, где его отец, Александр Иванович, инженер путей сообщения, строил железную дорогу. Мать, Ольга Павловна, происходила из древнего армянского рода Сапаровых. Родители, оба неверующие, о религии не говорили вообще. Он жил в уютном, замкнутом космосе большой доброй семьи, ограждённый от злого внешнего хаоса, среди изобильной кавказской природы. Да была ли нужна ему религия? Ведь в раю её не бывает...

Маленький Павлуша был послушным Адамом: за него было решено, что есть добро, что есть зло, и он не пытался нарушить границ. Лёгкий, подвижный, в постоянном экстазе, очарованный миром, ближе к концу детства он уже не сомневался, что станет физиком, будет познавать "законы природы".

Павел взрослел, и всё сильнее становилась в нём тоска, о природе которой его физика словно бы ничего не говорила. В 17 лет он пережил духовную катастрофу - как будто без всяких внешних причин. Чем глубже он вкапывался в "законы природы", тем яснее ему становилось: всё это лишь поверхность, её невозможно ни понять, ни даже пережить как следует. Однажды он проснулся, пронзённый абсолютно ясной мыслью: Бог существует. Истинное познание без Него невозможно.

Тем не менее в следующем году Павел Флоренский поступает на физико-математическое отделение Московского университета. Своей специальностью он избирает математику. Его способности поражают профессоров, ему пророчат блестящее будущее; кафедры наперебой приглашают его продолжить учёные занятия после окончания курса...

А он вдруг бросает любимую науку и поступает в Духовную академию в Сергиевом Посаде. Это не метания, поступок логичен: ему мало науки. Точнее - мало математики и физики. Теперь он - богослов и философ: он призван соединить мистические переживания с рациональным познанием, вернуть цельность бытию и мысли. Даётся это нелегко. "Мне не трудно многое убить в себе, но что из этого выйдет? Я мог бы убить в себе всё, что связано с полом, но тогда бы во мне умерло всякое научное творчество. Почему от многих сочинений пахнет мертвечиной? Как будто бы всё на месте: есть большая учёность, приличный язык, но читать невозможно - потому, что их писали скопцы".

Академию Флоренский закончил в 1908 году. В 1911-м принял священство. Женился. Семья получилась крепкая, многодетная... Главное же - он очертил вокруг себя спасительную границу православной традиции. Священником, правда, отец Павел оказался странным. Застенчивый, ранимый, он не любил приходской жизни, тесного общения с разнообразным людом... Его роль была другая - властитель дум.

Он понял, как тоскует человек без Бога. Даже тогда, когда живёт с Ним, но не знает об этом. Эта тоска прорывается в самом разном - от дионисийского разгула до научного фанатизма. Флоренский всё это чувствовал, и недаром он занимался исследованием античных культов, дохристианскими поисками Бога: в этом было что-то общее с его личным опытом. Тяжек период после грехопадения; из него выводит трудный, долгий путь - вот о чём шла речь в "Столпе", главной книге его жизни.

Книга попала в необычайно раскалённую атмосферу духовной жизни последних лет Российской империи. В условиях несколько даже болезненного всплеска новейших религиозных исканий "Столп" вызвал и раздражение, и даже гнев: ведь автор звал совсем не к "новизне", которой тогда так хотелось! Напротив, к самым корням традиции.

Чрезвычайно разгорячился Николай Бердяев: "Он последовательно истолковывает христианство как религию принуждения и покорности! И путь этот должен привести не к Христу, а к Великому Инквизитору! Самое мучительное и неприятное в книге священника Флоренского - его нелюбовь к свободе, неприятие христианской свободы, свободы в Духе. Даже слово "свобода" ненавистно ему..."

Пока велась дискуссия, русская жизнь всё больше и больше сползала в катастрофу. Православная церковь помешать этому не смогла.

После революции с отцом Павлом случилось что-то странное. Он пошёл работать инженером на завод "Карболит". Стал автором двенадцати изобретений в химии и электрике. Принял активное участие в разработке плана ГОЭЛРО.

Быть может, это самый удивительный момент в жизни Флоренского. Как объяснить тот факт, что глубоко верующий, мыслящий человек становится чуть ли не первым священником, который сотрудничает с безбожной властью?

Люди круга Флоренского не могли понять этого поступка. Нам сегодня тем более трудно объяснить его мотивы.

Много лет спустя друг Павла Александровича, отец Сергий Булгаков, написал: "Предо мной неотвязно стоит воспоминание, а вместе и предзнаменование грядущих событий и свершений. Это - портрет наш, писанный нашим общим другом М.В. Нестеровым... Оба лица выражали для художника одно и то же постижение, но по-разному, одно из них как видение ужаса, другое же как мира, радости, победного преодоления. То было художественное ясновидение двух образов русского апокалипсиса - по сю и по ту сторону земного бытия".

Через 5 лет Ленин разгневается на вредных философов. Булгакова, Бердяева и прочих врагов посадят на пароход - и они уплывут. Навсегда.

Павел Флоренский останется.

Он - инженер, учёный, искусствовед, член большого числа советских комиссий. Занимается музейным делом. Горячо ратует за превращение Троице-Сергиевой лавры в музей. К его мнению прислушиваются. Тогда он вносит предложение: сохранить в лавре монахов с их образом жизни. Как элемент музейной экспозиции. На это советская власть говорит: нет.

Во все советские учреждения на работу Флоренский ходит исключительно в подряснике. Удивляются, но терпят: он очень ценный специалист, он нужен.

Сам народный комиссар Лев Троцкий находит во Флоренском интересного собеседника и, к немалому изумлению окружающих, ведёт с ним долгие разговоры. О чём?..

И вдруг в 1922 году выходит ещё одна книга Флоренского - на сугубо специальную, казалось бы, тему: "Мнимости в геометрии". А содержит она, между прочим, ни больше ни меньше как обоснование существования сверхъестественного мира, мира идей - причём самыми строгими, научными, математическими средствами.

Философ Лосев вспоминал: "Получилась та безумная новость, что тело меняется по мере движения в своём объёме и в своём пространственном измерении. Это, собственно говоря, есть доказательство чуда. А что будет с объёмом тела, если оно будет двигаться со скоростью, большей света? Оно получит мнимую величину. То есть - становится идеей".

Всё устройство мира, на всех его уровнях, по Флоренскому, таково, что необходимо предполагает существование Бога - центра этого мира. Такая дерзость уже недопустима. Автор обречён.

В первый раз его ссылают летом 28-го - в Нижний Новгород. Он отсутствует в Москве всего 3 месяца, но, вернувшись, видит, насколько изменилась обстановка. "Был в ссылке, - говорит он, - вернулся на каторгу". А в феврале 33-го он арестован: по делу никогда не существовавшего "национал-фашистского центра". Больше он не вернётся. Но впереди ещё несколько лет жизни.

Флоренский на 10 лет выслан в Сибирь. Он занимается физикой мерзлоты, позже, на Соловках, - добычей йода из водорослей. И только летом 1937 года, когда Соловецкий лагерь станет тюрьмой и исследования прекратятся, он превратится в сторожа своей бывшей лаборатории.

Правда, и это не всё.

Когда Флоренский был арестован, следователи потребовали, чтобы он письменно изложил свои политические взгляды. И он написал трактат, в котором позже прочитали чуть ли не оправдание палаческого режима, который погубил и самого Флоренского, и ещё многих и многих. "Политическая свобода есть опасный обман и самообман масс... Все права на власть - избирательные, по назначению - старая ветошь, которой место в крематории... Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого склада... На созидание нового строя есть одно право - сила гения. Право это - одно только не человеческого происхождения и потому заслуживает название божественного".

Потомки спорят: да был ли Павел Александрович искренен? Не выбили ли из него такие слова мучители?.. Думается, однако, что эти слова Флоренского ничуть не оправдание большевиков. Как раз наоборот: самое решительное им возражение. Даже вызов.

Не они ли, обещая людям свободу, узурпировали право, которое - будучи божественного, а не человеческого происхождения - никоим образом им принадлежать не могло? Не они ли именем "народа" клялись, убивая?.. "Лицо пророческого склада", "обладающее интуицией будущей культуры" - это никак не Иосиф Сталин. Это, скорее, тот, кого в тогдашней русской ситуации не было. Его и сейчас нет.

На краю гибели Флоренский писал: "Я уверен, что худшее ещё впереди, а не позади, что кризис ещё не миновал. Но я верю в то, что кризис очистит русскую атмосферу, даже всемирную..."

Очистил ли кризис русскую и мировую жизнь?.. Собственно, судить об этом рано. Теперь ясно, что этот кризис, видоизменившись, продолжается. Мы живём внутри него, и скорее всего то же предстоит ещё не одному поколению. Цельность культуры, о которой писал отец Павел, ради которой он работал всю жизнь, тоже пока не состоялась. Впрочем, нет: всё же состоялась! Правда, наверное, лишь единственный раз в истории: в нём самом. Ни русская, ни тем более западная культура по пути, который воплотил в себе Флоренский, не пошли.