Titova

  - Вообще в моей жизни все очень сложно. Я такой ужас пережила, какого никому не пожелаю. Жаль, что всего этого я не могла предвидеть с самого начала. Я часто думаю об этом теперь, когда обоих моих мужей нет уже в живых...

  - Но в профессии, кажется, у вас все сложилось удачно. Вы ведь начинали у Товстоногова?

  - Да, я его ученица. Был единственный набор в студию при Большом драматическом театре, и я в пего попала. Меня притащила приятельница - мы вместе учились в Свердловском театральном училище и вместе отправились в Ленинград, к Товстоногову. Сама бы я никогда не посмела: мне казалось, что дистанция между мной и этими уникальными, талантливыми людьми, которые работают в БДТ, так велика...

  - Я слышала, что Товстоногов с большим вниманием к вам относился и очень на вас рассчитывал.

  - А я, предательница, так плохо поступила... Уже репетировала главную роль в пьесе Радзинского "104 страницы про любовь"... а потом совершила безумие: попыталась перевестись в Москву, в Щукинское училище. Обычно Товстоногов за такие вещи вышвыривал безо всяких разговоров. Меня, правда, в театре оставили, но за свой проступок я получила по заслугам - с роли сняли.

  - Это из-за Шалевича вы хотели в Москву уехать?

  - Да, из-за Славы. Я была такой дурой! Мы познакомились в Свердловске: я приехала к родителям на каникулы, а там шли гастроли Вахтанговского театра. Билетов не было, и я смотрела спектакль из оркестровой ямы. Артисты со сцены все время в нее поглядывали. Все вахтанговцы были прекрасны - тогда ведь красивых актеров старались отбирать. Все в них влюблялись, я тоже - во всех! Но Слава... Его я полюбила. И началось... Письма каждый день, внезапные приезды, встречи где придется.

  Он в Москве - я в Ленинграде. Я дневала и ночевала в театре, выходила, только чтобы помчаться на почту за очередным письмом от Славы и отправить ему свое, до востребования. Воздушный роман, никаких обязательств. Мы были в угаре чувства, обрушившегося на нас. Светлое, замечательное время, сияющее, сумасшедшее обожание...

  - Как же получилось, что вы вышли замуж за Владимира Басова?

  - В моей жизни все решал случай, все происходило помимо моей воли. Так вышло и на этот раз. Ради встречи со Славой я поехала на "Мосфильм" пробоваться на "Гранатовый браслет". В это время Басов начинал снимать "Метель". Меня отловили в коридоре и показали ему. Как я узнала позже, только я вышла из кабинета, он объявил: "Я женюсь!" Ему все говорили: "Это невозможно, она влюблена в другого!" - "Все равно женюсь!"

  - Как странно: Басов был некрасивый, нелепый, а все жены у него - красавицы: Наталья Фатеева, Роза Макагонова... Он нравился женщинам?

  - Не совсем так. Нравиться может милый человек, симпатичный, а он - ошеломлял. Стоило Басову подойти-и через десять минут все уже смотрели только на него, слушали только его. Красота других мужчин блекла перед его красноречием. Нет таких высот, которые бы он не брал. Поэтому, когда меня спрашивали: "Как же вы могли выйти за такого?", я только пожимала плечами. Всю жизнь задавали такие нелепые вопросы.

  - Я, признаться, тоже всегда думала: невозможно в него влюбиться.

  - Ничего подобного! Он был энергичный, талантливый, всегда интересный человек. Это потом, когда мы стали жить вместе, мой интерес к нему слегка ослаб, потому что когда двадцать четыре часа в сутки происходит извержение вулкана - это уже слишком. Но я, может быть, сама была тому причиной. Он был так влюблен... А любовь - это дикий поток энергии, которым надо уметь управлять. Не всем это дано. Но Басов умел

  - Как же Владимир Павлович брал неприступные крепости?

  - Я вначале даже не поняла, что он за мной ухаживает. Видела только, что происходит что-то странное.

  Со мной так иногда бывает - я не влюблена, просто встречаюсь с кем-то. И вдруг этот человек начинает передо мной прыгать, устраивать какие-то скачки, и я каждый раз думаю: "Боже мой, очередной безумец!" И Басов вел себя так. Он рассказывал анекдоты, всех передразнивал, жестикулировал, падал на пол... Мне все это было совершенно не нужно, я просто не понимала, зачем он все это делает.

  Начались съемки "Метели". В Суздале вечером делать было нечего, телевизора нет, и мы шли в кино. Так он садился рядом и не отрываясь смотрел на меня. Я-на экран, а он - на меня. Я просила: "Пожалуйста, отвернитесь!" Он отведет глаза, а через две секунды поворачивается и опять смотрит.

  Потом я вернулась в Ленинград. Басов приезжал, брал напрокат машину и сидел в ней напротив театра. Все ради того, чтобы на пятнадцать минут забрать меня и накормить обедом. Через два месяца он приехал со своим приятелем, сценаристом Леонтьевым, чтобы тот просил за него моей руки. Сам боялся. И это человек, который мог уговорить кого угодно!

  Разговор происходил в гостинице "Европейская". На предложение стать женой Владимира Басова я воскликнула: "Но у меня же роман!" "Да, - сказал Леша Леонтьев, - но романы не всегда кончаются замужеством". И в ту же минуту раздался телефонный звонок это был Слава Шалевич, который тоже приехал в Ленинград! "Я здесь, - сказал он, - внизу". "Иду", - ответила я. Леонтьев дал мне успокоительные таблетки и напутствовал словами: "Не волнуйся, это судьба". Мы со Славой молча шли к театру, и только когда оказались у дверей, он спросил: "Почему?" Я ответила: "Мне нужно выйти замуж". - "Но я тоже могу на тебе жениться!" Это прозвучало как оскорбление: мы ведь оба знали, что он женат и не может этого сделать.

  - Вы его все еще любили?

  - Безумно. Я жалею только о том, что две огромные пачки писем от него сожгла, когда выходила замуж за Басова, - хотела раз и навсегда отрезать прошлое. У меня родился Сашенька, потом Лиза. Не все, конечно, было гладко, но главное - я получила семью, которую так хотела иметь.

  Лизе было полтора месяца, когда вдруг позвонил Слава. Он звонил в последний раз, я это почувствовала. "Как ты?" - "Счастлива", - сказала я, имея в виду материнство. Если бы в тот момент Слава сказал: "Собирай детей, спускайся вниз", я бы ушла. Слава в тот день мог бы изменить мою судьбу, нашу судьбу. Бывают минуты, когда женщине нужно буквально одно слово, чтобы сделать решающий шаг. Ждешь только знака... Но, поскольку знаков никаких нет, остаешься... Мужчины ничего в этом не понимают. Он позвонил - наверное, на что-то надеялся, - но ничего не произнес. И я - ничего: гордость обоим помешала... И я осталась с Басовым, прожила с ним четырнадцать лет... но эта жизнь не была постоянным праздником.

  - Вы ведь были не только женой Владимира Басова, но и его актрисой. Он много вас снимал...

  - Я думаю, любой кинорежиссер обладает сверхъестественным чутьем и очень точно выбирает себе жертву, то есть жену. Талантливый человек всегда сложен, жить с ним, любить его - тяжелая работа. У тебя же есть свои мысли, чувства, а тебя обламывают, подминают под материал, потому что он художник, он так видит! Помню, мы как-то поехали в Западный Берлин; там был продюсер, который покупал наши фильмы и демонстрировал их в своих кинотеатрах по всему миру. Он встретился с нами, пригласил в ресторан пообедать. И вот мы сидим за столиком, о чем-то беседуем, и вдруг он спрашивает: "А вы чем занимаетесь?" "Я актриса", - говорю. "А у него снимались?" - кивая на Басова. - "Да, в "Метели". - "Так это вы? Убейте его!" Так плохо Басов меня снял.

  - Но в "Днях Турбиных" он вас снял замечательно. Как Басову удалось получить разрешение на экранизацию? Или Булгакова тогда уже можно было снимать?

  - О чем вы говорите! Фильм о белой гвардии? О людях, которые воевали против советской власти? Конечно, это снимать было нельзя.

  - Но ведь пьеса шла когда-то во МХАТе...

  - Пьеса шла при товарище Сталине, и до сих пор никто не может понять, почему Сталин ее разрешил: то ли ему нравились герои пьесы, то ли он наблюдал, кому в зале нравятся эти герои. Но одно дело в театре - там сидят семьсот зрителей, интеллигенция, а другое дело - когда вся страна увидит, как прекрасны эти люди...

  Все режиссеры обожали Булгакова и мечтали его снимать, но это было невозможно. Басов же мог уговорить кого угодно и к тому же снимал хорошее кино. Словом, он получил разрешение, но и ему пришлось выкручиваться - если помните, фильм заканчивается так, чтобы всем стало ясно: идет новая жизнь, и эти, белые, погибнут. К удивлению нашему, картина сразу же вышла на экран. Как это случилось, не знаю - никто не сомневался, что ее положат на полку. Но ее показали, а потом "задвинули" на десять лет.

  - Судя по всему, Басов не был примерным мужем?

  - Начнем с того, что я вышла замуж за очень известного человека. Сразу же пошли телефонные звонки. Такие нежные, уверенные голоса... Звали Басова. Звонили женщины, с которыми у него что-то было или которые хотели, чтобы "что-то" было. Как-то на очередной такой звонок я ответила: "Их нету". "А кто это?" - спрашивает женский голос. "Домработница", - отвечаю. После этого стала голоса различать, запоминать и записывать. Прошел месяц, я ему говорю: "Владимир Павлович, у вас жизнь насыщенная, может быть, вам не нужна такая жена, как я? Ничего особенного я собой не представляю..." Он задергался: "У тебя мозги повернуты не туда". Я ответила: "Про мои мозги вам думать не надо, но если будет еще хоть один подобный звонок, я не стану устраивать скандал и в партком не пойду. Я ночью включу утюг, раскалю его и поставлю тебе на лицо". С этой минуты ночами он вздрагивал, кричал: "Не надо!" И, как мне показалось, все успокоилось.

  - Вы ревновали?

  - Скорее страдала, нежели ревновала. Ревность обращена к объекту, а объекта никогда не было. Я знала, что все равно лучше других: ведь он выбрал меня.

  - Так вы из-за этого с ним разошлись, из-за его измен?

  - Нет-нет. Несмотря ни на что, я его любила и уважала. Басов - отец моих детей, а для меня семья всегда оставалась самым главным. Володя был человеком уютным, домашним, это очень важно для женщины. Он из поколения мальчиков, прошедших войну. Это особенные люди. Балагур, душа компании, оптимист - мне никогда не было за него стыдно.

  Жили мы вольно, вместе с детьми на машине объехали пол-Европы. Я обожала дорогу, а ему вообще не сиделось на месте. Да, я любила моего мужа. У меня была идеальная семья, прелестные дети. И мы оба не могли жить без работы. Но...

  - В чем же причина?

  - Причина всему - алкоголь. Я, честно говоря, не знала ничего, когда выходила за него замуж, и даже потом, много лет спустя... Человек не пьет - мы приходим в ресторан, он берет мне вино, а себе воду - ну и что? А потом единственный раз он уехал без меня в командировку - и вот... Все, что составляло мою гордость и мое счастье, рухнуло.

  - И в этот момент в вашей жизни появился Георгий Рерберг?

  - С Гогой мы познакомились в Псково-Печорской лавре, на съемках фильма Таланкина "Отец Сергий". Было 28 августа 1977 года. Золотая Лавра, золотая осень - ничего подобного я в жизни не видела. Рерберг был оператором на картине. Он подошел ко мне познакомиться, а когда я сказала, что мы уже знакомы, очень удивился: "Разве мы виделись?" - "Мы не виделись, но вы как-то звонили Басову, я помню наш разговор". Он почему-то обиделся: "Я не звонил!" Я еще подумала: "Ну почему мужики лгут все время?"

  Вечером настоятель Лавры пригласил нас на ужин. Всем нам - Таланкину, артисту Гринько и мне - на память подарили часы. А Рербергу вручили золотые - у него, как оказалось, был день рождения - сорок лет. Странно, но Басову тоже было сорок, когда я его встретила... Судьба?

  - Рерберг сразу вам понравился?

  - Нет. Гога выглядел очень жестким и говорил жестко, его все боялись. Я к тому времени уже много о нем слышала, смотрела его фильмы - "Первый учитель", "Дворянское гнездо", "Зеркало". В нашем доме часто произносили его имя, я знала, что он самый-самый. Правда, слава его была со скандальным оттенком: талантливый оператор и жгучий сердцеед.

  Но за ужином я вдруг поняла: да он же ничей... В его глазах была боль одинокого человека. Поздно вечером он зашел ко мне в номер - якобы за спичками. Мы разговорились. А когда на следующий день я вернулась в Москву, вместе со мной прилетели сплетни. Гога ведь покорял всех женщин, поэтому все были убеждены, что и я не устояла. Конечно, эти разговоры дошли до Басова, он все время пытал меня: правда это или нет? Наконец я ему сказала: "Ты веришь? Ты считаешь, что мне не дорога моя семья, мой дом, мой муж? Если спросишь еще раз, выйду замуж за Рерберга".

  Но остановить поток сплетен было уже невозможно. Единственный человек, который точно знал, что я не спала с Рербергом, был сам Георгий Рерберг. Он волновался за меня, звонил и спрашивал: "Как дела?" Однажды предложил: "Прокатимся?" Я отказалась. Откуда, говорю, у меня время на прогулки? На мне хозяйство, стирка, обеды, муж, сын, дочь... Впоследствии выяснилось, что Рерберг тогда уже принял решение; своим друзьям он сказал: "Иду на двоих детей", но я узнала об этом только после развода с Басовым, после онкологической клиники...

  Мы уже были разведены, но жили в одной квартире. Моссовет в размене отказал - Басов написал заявление, что мы помирились и ничего разменивать не будем. Тогда я взяла чемодан и ушла. Сняла двухкомнатную квартиру, хотела забрать детей. Но Басов сказал детям: "Не надо, не переезжайте, мама успокоится и вернется к нам". Дети (Саше тогда было тринадцать лет, Лизе - восемь) стали меня просить: "Мамочка, лучше ты к нам приходи!" Но я не вернулась... Тогда Басов начал процесс о лишении меня материнских прав, потому что я оказалась падшей женщиной. Почему я падшая, непонятно, у меня тогда был только один мужчина - Рерберг.

  - Он жил у вас?

  - Да, он оказался бездомным. Его мама хотела жить одна, поэтому Гога скитался по чужим людям. Только в 1991 году, когда она умерла, мы переехали в их квартиру, а вначале поселились в той, которую я сняла. Я привела ее в порядок повесила занавесочки, постелила скатерти.

  Я никогда ему не предлагала жить вместе, и он ничего мне не предлагал. Просто пришел однажды - и остался. Но это еще ничего не значило. Он сразу мне сказал: "У меня все просто - два месяца, и конец романа".

  - И что вы ему на это ответили?

  - Я промолчала. Гога спрашивает: "Почему ты молчишь?!" Я отвечаю: "По-моему, это надолго". Он взвился: "А почему ты так думаешь?" "Я не думаю, - говорю, - я знаю". Мы прожили двадцать один год, и Гога часто вспоминал ту мою фразу: "Откуда ты это знала?"

  Я долго за ним наблюдала, несколько лет. Он все время чувствовал себя как на допросе: "Не смотри на меня так!" А я просто пыталась понять, что же он такое скрывает? Что таится за его высказываниями отпетого сердцееда? Легкость, с которой он судил обо всем, была мне непонятна. А потом я его раскрыла. Это была его защита, он так защищался...

  - И он не говорил, что вы красивая, любимая?

  - Все это было потом. Сначала, как он позже сам признался, его мучил страх: вдруг я что-то спрошу о нас, о нашем будущем, а ему нечего мне ответить. Но я и сама не стремилась регистрировать наши отношения, чтобы не делать больно Басову (он тоже ни на ком не женился).

  Сколько было обвинений в мой адрес, когда Басов умер! Травили изо всех сил, понимая, что Гога мне не защитник.


  - Вы сказали, что поначалу лишь наблюдали за ним... Когда же вы его полюбили?

  - Постепенно... Сначала мне жалко его стало, я видела, что его никто не любит, и все думала: ну почему, почему? Потому ли, что у него характер тяжелый? Но ведь любят и таких. И где же все те женщины, что якобы сходили по нему с ума? Для меня это оставалось тайной, пока я не поняла простую вещь: когда о ком-то говорят: "Да он ни за что не женится!", это неправда, его просто не берут! Я сразу вижу, когда человек ничей. Он похож на бездомную собаку, которая ходит от подъезда к подъезду, ищет, кто бы ее приютил.

  Рерберг стал единственным мужчиной, который вторгся в мою жизнь и прилепился ко мне. А потом пришла любовь. Так случилось, что я, наверное, стала первой женщиной, которая создала ему дом. Он принял мои домашние устои, стал нежен, послушен. Частенько, правда, пытался порвать эти незримые цепи, но с невиданной страстью приковывал себя снова.

  Наверное, потому что я никогда не держала его на аркане - пожалуйста, иди куда хочешь, ты свободен. Он и сам удивлялся, что все время бежит ко мне. Спрашивал: что же я все-таки сделала, чтобы его привязать? Однажды я сказала: "Наверное, ты просто любишь меня". Он испугался: "Я? Нет! Нет!"

  - Он так боялся любви?

  - Нет, я думаю, каждый человек ищет любви. Но он привык держать оборону. И только с годами понял, какое счастье произносить это слово - "люблю". Но его признания в любви были нестандартные. Сидим мы обнявшись, смотрим телевизор. Неожиданно он вскакивает и кричит: "Титова, ты Боттичелли! Ты классная баба! Если что - уйду!" И лицо его расплывается в счастливой улыбке. Он не мог изменить свой характер, но жизнь его уже изменилась.

  - А ваша?

  - И моя тоже. Когда двадцать четыре часа в сутки находишься рядом с человеком, которого хочется любить, жалеть, бить, пытать, допрашивать... Ненависть - это ведь тоже одна из составляющих любви. Сегодня ты хочешь этого человека убить, а завтра тебя уже трясет оттого, что ты его не видишь. Главное - видеть! Я помню, мы с Гогой рассуждали, каким должен быть дом. Я говорила: "Дом должен быть большим. Но обязательно одна комната, никаких перегородок. Я должна видеть, где ты, негодяй, сидишь и что делаешь". Самое интересное, что он со мной согласился.

  - Дом у вас, конечно, большой, но стены между комнатами все-таки остались.

  - Да, но если откроешь двери (иногда я их все-таки закрывала - Гога курил как сумасшедший), то вся квартира видна насквозь, и я всегда знала, где он. Смотрит, допустим, он один телевизор, я - другой, и вдруг входит и переключает мне программу. Значит, я должна смотреть то же, что и он! Смешно, конечно, но как иначе жить вместе?

  У него был иной темперамент, иная органика, чем у меня, и это надо было принять. Вот он встает утром, мучается, не знает, что ему делать. Я предлагаю: "Пошли к кому-нибудь в гости?" - "Нет!" - "Пошли на выставку?" - "Не хочу!" Ходит, ходит... в два часа дня вдруг: "Поехали!" А я, к счастью, легкая на подъем, мне на сборы хватает двух минут. Он бросается к двери - это значит, я должна выскочить вслед за ним, иначе он останется недоволен, будет срывать зло, поедет по левой стороне, а не по правой. Со временем я поняла, что по-другому жить он не умеет: вот он спокоен - чудный человек, милейший. Через пять минут взрывается: "А-а-а, не любишь меня, не любишь?!" А я, как сфинкс, всегда должна быть спокойной: и в штиль, и в бурю. Отвечаю ему: "Нет, люблю. Но только я люблю Рерберга, а не Козолупова". (Козолуповы - это его родня по маминой линии. У мамы тоже характер был - ого-го!) Тут начинается: "Я не Козолупов!" - "Ну тогда успокойся, Рерберг! Я вышла замуж за Рерберга!"

  С ним я все время чувствовала себя как на фронтовой полосе - покой в доме бывал редко. Помню, он кричит в гневе: "Я Рерберг! А ты никто!" "Ты ошибаешься. Я жена великого Рерберга", - парирую я. И вижу перед собой счастливейшего человека: он получил подтверждение моей любви. И сразу: "Да, ты классная баба. Другой такой нет". В доме наступает мир...

  В последние годы он сильно переменился, причем стеснялся, что люди это заметят. Ему хотелось, чтобы в нем видели все того же мальчика-сердцееда. Но единственной женщиной после меня, сразившей его наповал, стала моя внучка Ариадна. Он нежно относился к моим детям, а про Арусю шутил: "Это моя последняя любовь".

  Однажды мне было очень плохо - кончилось это жутким кровотечением, - и Гога меня просто потряс. Человек открылся мне совершенно с другой стороны. Мало того, что носил меня на руках, кормил с ложки, - он стирал, гладил, все делал по дому. Мне стало чуть получше и я сказала, что сейчас встану, он испугался: "Нет, нет, не вставай!" Потом и с ним случилась беда. "Видишь? - говорит. - Я умираю". Я его обняла: "Нет-нет, ты не умираешь, будешь жить сколько Бог даст". В тот раз я его выходила. Но Бог меня не оставляет, посылает очередные испытания. Минувшим летом Гоги не стало...

  Я начинаю снимать фильм, посвященный великому кинооператору Георгию Рербергу. Госкино его финансирует. Надеюсь, что мэрия разрешит установить на нашем доме мемориальную доску. Дом этот построил его дед, Иван Иванович Рерберг, здесь жил его отец, художник-график Иван Рерберг, в этом доме мы были счастливы. Вот он привозит мне из Финляндии шляпку из тончайшей соломки. "Гога! Это шедевр! Но у меня нет подходящего платья..." - "Зачем тебе платье? Носи ее дома. Для меня!"

  Я надеваю шляпку, подаю ужин, мы пьем красное вино, потому что я его люблю и потому что вино в бокале прекрасно сочетается с моей шляпкой. Я таю: "Гога! Я все тебе прощу! Даже то, чего не было!"