Кисин Евгений

, выдающийся пианист

Автор: Владимир Нузов

Сайт: Вестник

Статья: Евгений Кисин: Слава лишает человека свободы



— Женя, наше с вами интервью девятилетней давности закончилось вопросом: какой самый большой триумф в жизни вы испытали? Ваш ответ был: «Наверное, самый большой тот, который еще не испытал». Позвольте мне задать тот же вопрос, но с коррекцией: какой самый большой триумф вы испытали за последние 9 лет?

— Было несколько ярких моментов. Вспоминаю свой первый приезд в Россию в 1997 году после пятилетнего отсутствия, получение там премии «Триумф». Другое событие, о котором не могу не упомянуть, произошло летом того же года. Я сыграл сольный концерт на фестивале «Proms» в лондонском Альберт-холл, вмещающем 6 тысяч зрителей. Это был первый фортепианный концерт за всю более чем столетнюю историю этого фестиваля.

— На российский «Триумф» вас выдвигал Василий Павлович Аксенов — теперь этот секрет можно раскрыть.

— Я не знал этого, но, если это так, то не только Аксенов предложил мою кандидатуру. Меня выдвигали также, независимо друг от друга, Владимир Спиваков и Зоя Богуславская.

— На какое время вперед расписан ваш график? Знаете, например, где вы будете 6 мая 2005 года? (Мы беседовали 6 мая 2003 года в Нью-Йорке).

— В год я играю 40-45 концертов. 6 мая 2005 года буду в Нью-Йорке, так как 1 мая в Карнеги-холл играю в четыре руки с Ливайном. В программе — Шуберт, концерт будет записываться «живьем». Почему я помню точную дату? Потому что недавно обсуждал ее с одним из своих многочисленных импресарио.

— Извините, Женя, мою неосведомленность, но я знаю лишь Джеймса Ливайна — дирижера оркестра Метрополитен опера.

— Он же прекрасный пианист! Правда, не выступает с сольными концертами, но довольно часто исполняет камерную музыку. Кроме того, сделал немало записей, будучи аккомпаниатором таких певцов, как Лучано Паваротти, Джесси Норман, Кэтлин Бэттл, Криста Людвиг. Пару раз мы с Ливайном уже играли в четыре руки — на фестивале в Вербье, в Швейцарии.

— Не могли бы вы назвать несколько имен ваших коллег-пианистов, чье творчество вам симпатично?

— Вы, наверное, имеете в виду пианистов современных, то есть ныне живущих? Это пианистка из Аргентины Марта Аргерих, с которой мы тоже играли в Вербье, и в четыре руки, и на двух роялях. Кто еще? Кристиан Циммерман, Ричард Гуд, Мюрей Пирайя, Даниэль Баренбойм. Очень люблю Раду Лупу. Он румын, точнее, румынский еврей. Ну и, наконец, Андраш Шифф.

— Что же вы, Женя, не назвали ни одного русского имени?

— Пожалуйста: Григорий Соколов, конечно, Владимир Ашкенази, который, к сожалению, в последнее время больше дирижирует, чем играет на фортепиано.

— Ваш репертуар, насколько мне известно, огромен. В него входят только произведения классиков? А Шнитке, например, или Шостаковича исполняете?

— Шнитке — нет, а вот Шостаковича играю с большим удовольствием, впрочем, пока не так много: сыграл только его Первый концерт. Хотя сочинений для фортепиано у Дмитрия Дмитриевича достаточно: две сонаты, цикл из 24 прелюдий. Им же написаны прекрасные сочинения с участием фортепиано: Трио, Квинтет, виолончельные, скрипичные и альтовые сонаты. Его виолончельную сонату я играл в 1988 году, когда был еще учеником Гнесинской десятилетки. Партию виолончели исполнял мой хороший приятель Ваграм Сараджян, ныне живущий в Хьюстоне.

— Один музыкальный критик назвал вас романтиком. Вы согласны с этой характеристикой?

— Да. Определенно согласен.

— Знатоки вашего творчества говорят также, что у вас в руках все произведения Шопена. Это так, Женя?

— Ну, нет, не все, конечно, и всех никогда не будет. Потому что не все произведения Шопена гениальны, особенно — ранние. Из трех его сонат Первая, я бы сказал, совсем неинтересная. Конечно, Шопен занимает центральное место в моем репертуаре, я играю довольно много его произведений: оба Концерта, Вторую и Третью сонаты, 24 прелюдии, разные ноктюрны, полонезы, мазурки, 4 баллады — много чего.

— Хорошо, будем двигаться дальше. Судьба какого музыканта, не обязательно пианиста, вызывает ваше сочувствие, сожаление и тому подобные чувства?

— Сразу приходят в голову Шуберт и Моцарт — рано умершие в нищете. Конечно, Чайковский, Шостакович, всю жизнь тайно сопротивлявшийся режиму. Хотя, может, не испытав на собственной шкуре всего того, что ему пришлось испытать, он не написал бы такую музыку. Впрочем, так же, как и Чайковский, только в другом смысле. Вспомню еще Владимира Владимировича Софроницкого, который тоже жил в бедности и довольно рано умер.

— Я где-то читал, что Сталин иногда приглашал В.В. на дачу, любил слушать его игру. И однажды спросил, в чем Софроницкий нуждается. Тот, нуждавшийся во многом, ответил: «Спасибо, ни в чем».

— Я знаю другую версию. По приказу Сталина Софроницкий вместе с Гилельсом, скрипачкой Галиной Бариновой и виолончелисткой Мариной Козолуповой был отправлен в Потсдам, куда Трумэн привез Юджина Листа (в 1945 году в Потсдаме проходила конференция глав правительств СССР, США и Великобритании). Мне рассказывали, что Сталин спросил тогда Софроницкого: «Говорят, у вас тяжелое жилищное положение?» И Софроницкий ответил: «Да», но никаких позитивных последствий этот ответ не имел. Сталину больше понравился Гилельс, потому что был некрасив, маленького, как и Сталин, роста. А Софроницкий был высоким и красивым мужчиной.

— Вы успели посмотреть фильм Романа Поланского «Пианист»?..

— Фильм замечательный, произвел на меня огромное впечатление.

— Теперь спрошу вас о книге Солженицына «Двести лет вместе»…

— У меня есть пока первая книга его дилогии. Я ее не читал, только бегло просмотрел, поэтому вынести какое-либо твердое суждение пока что не могу. Тем более, что второго тома я даже не видел.

— Со времени нашего первого интервью вы не раз бывали в России. Что вас там поразило?

— Прежде всего скажу о волнующих чувствах, рожденных самими приездами туда, особенно — первым. Это была встреча с моим прошлым — детством, отрочеством, юностью. А что поразило там? Конечно, то новое, что там построили. Это, к примеру, громадный трехэтажный комплекс под Манежем. Последний раз я побывал в России в конце декабря-начале января нынешнего года. Играл в Санкт-Петербурге, на фестивале Темирканова «Площадь искусств». На открытии фестиваля мы (с оркестром под управлением Темирканова) играли Второй концерт Брамса, а двумя днями позже я сыграл сольный концерт. Запомнилось, как пограничница в аэропорту Петербурга попросила у меня автограф — это было очень приятно.

А потом я снова столкнулся с тем, что уже подзабыл и что раньше не до конца сознавал, потому что был еще ребенком. Пожалуй, нигде в мире нет такого, чтобы люди, работающие в концертных залах, так горячо интересовались музыкой. Имею в виду уборщиц, гардеробщиков, буфетчиц, рабочих сцены. Они чувствуют себя частью всего этого, любят музыку и слушают ее. Это был один из самых трогательных моментов. А в Москву я попал последний раз летом прошлого года, приехал туда без концертов, и жили мы в нашей собственной квартире в Сокольниках.

— У вас не возникало мысли — не желания, а именно мысли — вернуться? И были ли соответствующие предложения?

— А от кого, собственно говоря, могло поступить такое предложение? Вы говорите: не желания, а мысли… Скорее, мысли были желанием, чтобы жизнь в России стала нормальной. И если бы она стала таковой, я хотел бы жить там. Это все-таки свое, я там прожил первые 20 лет своей жизни, и за эти 20 лет в России не произошло ничего такого, из-за чего я мог бы хотеть вырвать эти годы из своей души. Нет, предложений вернуться не было.

— Ваши занятия на фортепиано сейчас ежедневные?

— В принципе — да, хотя обычно я не занимаюсь на следующий день после концерта. Бывают и целые периоды, они случаются раз в году, когда я не занимаюсь. В Москве, в наш последний приезд, я в течение двух недель не поднимал крышку рояля. А вообще каждый сам должен для себя определять, сколько ему заниматься. Известный виолончелист Даниил Шафран говорил: «Когда я не позанимаюсь, я голодный и злой». Судя по всему, он своих занятий не пропускал. Кстати, вчера я у одного известного врача расспрашивал: сколько нужно спать, есть, заниматься физкультурой, сексом и так далее? Он ответил, что всё индивидуально, каждый должен установить свою норму и придерживаться ее. Так же и с занятиями на фортепиано или другом инструменте.

— Ваша работа требует хорошего здоровья. Что вы делаете для его поддержания?

— Делаю по утрам зарядку. Я не могу сказать, что моя работа сама по себе требует хорошего здоровья, однако огромных затрат энергии — определенно. Поэтому необходимо высыпаться. Когда я не высыпаюсь, заниматься трудно.

— Страдаете бессонницей?

— После концерта никогда не могу заснуть. Прибегаю к снотворным, но даже они не всегда помогают.

— Вы бываете, Женя, в концертах, слушаете музыку?

— Конечно. Слушать музыку — это и удовлетворение моих личных потребностей, и часть моей профессиональной жизни.

— Вы — человек известный. К вам часто обращаются с просьбами? Кого-то послушать, что-то рекомендовать?

— Только что я вернулся из Вашингтона. После концерта ко мне подошла китайская семья — родители и двое маленьких детей. Вручили мне видеокассету с просьбой посмотреть и послушать игру их восьмилетнего сына. Я просмотрел запись, позвонил этим людям и мы обстоятельно поговорили.

— Сейчас очень большое число китайцев и японцев, по крайней мере, здесь, в Америке, занимаются музыкой. Как вы считаете, они составляют конкуренцию русским?

— В будущем — составят. И тот китайский мальчик, и японские дети, чьи видеокассеты я смотрел раньше, если будут развиваться правильно, составят всем, а не только русским, сильную конкуренцию, поскольку они невероятно талантливы. Кроме того, и у японцев, и у китайцев богатая музыкальная культура. В Китае музыкальные традиции существовали еще тогда, когда нынешних европейских народов и в помине не было. Японцы — тоже музыкальный народ. Я был в Японии десять раз и очень люблю их народную музыку. И вообще, несмотря на свою внешнюю сдержанность, я бы сказал, на чрезвычайную внешнюю сдержанность, японцы — народ сентиментальный и горячий.

— Что читаете сейчас, Женя?

— Дневники Святослава Рихтера. Это необыкновенная книга. В течение четверти века, в последний период жизни, он записывал свои впечатления о многих концертах и прослушанных записях. Мысли Рихтера узнаешь от первого лица, а не в чьем-то пересказе. В конце книги приведены данные о количестве сыгранных им концертов, о том, в каких городах и странах мира он играл. Меня поразил полный репертуар Рихтера, составивший колоссальную цифру — 903 произведения!

— А правда ли, что Рихтер, послушав игру 12-летнего Жени Кисина, сказал: «Учить этого мальчика нечему»?

— Я о таком никогда не слышал, во всяком случае, я для него никогда специально не играл. В его дневниках моя фамилия один раз упомянута, он слышал мою игру по телевизору. Правда, это было не лучшее мое выступление.

— В нашем разговоре прозвучали фамилии Рихтера и Гилельса, и это естественно. Я вспоминаю покойного педагога моей дочери — Марию Александровну Шарикову. Она считала Гилельса более лиричным, более глубоким пианистом, чем Рихтер…

— Это музыканты бездонной глубины. Что же касается лиризма, то и у того, и у другого лирика вряд ли была одной из главных черт. Между ними, я думаю, гораздо больше сходств, чем различий. А кто из них лучше — невозможно сказать, ибо речь идет о музыкантах высочайшего уровня. Конечно, всегда находились люди, отдававшие предпочтение либо одному, либо другому. Иногда это предпочтение принимало ненужные формы, то есть, отдавая дань одному, другого люди чуть ли не отрицали. Нет, не отрицали, а принижали. Я ценю и люблю обоих. Ни тот, ни другой не являлись лириками в чистом смысле этого слова. Конечно, лирика не может не играть роли в творчестве любого крупного музыканта. И все же, говоря о Рихтере и Гилельсе, я сперва назвал бы глубину, а потом уже — лирику.

— Не могли бы вы, Женя, прокомментировать строки Евгения Евтушенко: «Я знаю, что такое слава. / Она — ошейник из цветов».

— Абсолютно согласен с поэтом, кое-что знаю по себе. Во-первых, слава в большой степени лишает человека свободы: чем больше человек известен, тем менее свободным он становится. Во-вторых, слава накладывает на тебя огромную ответственность.

— Закончу интервью традиционно: что бы вы пожелали нашим эмигрантам в Америке?

— Я хотел бы пожелать им обретения того, о чем они мечтали, отправляясь в эмиграцию. Желаю всем им счастья в новом доме.