Кафка Франц

, немецкий писатель, австрийский чиновник, еврейский страдалец и гражданин Чехословакии

Автор: Дмитрий Травин

Сайт: Аналитический еженедельник "Дело"

Статья: Франц Кафка. Исследование одной смерти



Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью

Так шутили в советскую эпоху интеллектуалы, перефразируя начало известной песни про авиаторов. Кафка вошел в нашу жизнь как писатель, создавший потрясающий по своей глубине образ бюрократической машины, управляющей обществом.

Сын Томаса Манна - Клаус - примерял кафкианскую одежку на гитлеровскую Германию. Мы какое-то время полагали, что эта "амуниция" особо хороша для стран победившего социализма. Но по мере того, как эта система преобразуется в рыночную, становится ясно, что кафкианский мир всеобъемлющ, что он прослеживает связи, в значительной степени определяющие параметры всего ХХ столетия.

Образ данного мира - это и история строительства Китайской стены, и воспоминания некоего русского о дороге на Кальду, построенные Кафкой на материалах двух восточных деспотий. Но прежде всего - это роман "Замок", который Кафка писал, но забросил за пару лет до смерти. Вырос роман, естественно, не из советской действительности, а из бюрократического мира империи Австро-Венгерской, в состав которой до 1918 г. входили чешские земли.

"Замок" сух, растянут, трудно перевариваем, как сухи, растянуты и трудно перевариваемы сами бюрократические отношения. По-иному построен более ранний роман "Процесс" - динамичный, тревожный, живой. "Процесс" - это человек в новом мире, "Замок" - это сам мир, в котором человек - лишь песчинка.

Кафка увидел совершенно неожиданный для начала века характер связей между людьми, совершенно неожиданный механизм мотивации их деятельности. Причем именно увидел своим особым зрением, поскольку даже из бюрократического опыта, который лично у него имелся, невозможно было сделать столь глубоких выводов: мир просто еще к тому времени не предоставил для этого достаточно материала.

Как раз когда писался "Процесс", Вальтер Ратенау начал выстраивать в Германии военно-промышленный комплекс с его новой системой связей. Как раз когда писался "Замок", Ратенау был убит. Новый мир только строился, но Кафка его уже видел.

Ратенау был из редкой породы прагматиков, в то время как "передовые мыслители", рассуждавшие тогда о борьбе классов или рас, почти не находили в своих интеллектуальных построениях места для бюрократии. Кафка же показал ее как форму всей жизни общества, пронизал новыми отношениями всю вертикаль власти и подчинения: от замка до деревни.

Объяснить причины открытия, сделанного Кафкой, можно тем, что он был гений. С этим обычно никто не спорит. Но, думается, такого объяснения все же мало.

Точнее было бы сказать, что Кафка совершил подвиг. В прямом смысле слова, без всяких преувеличений. Это была медитация наоборот, восхождение не к вечному блаженству, а к вечной муке. Физически ощутив ужас мира, он смог его понять.

"Только неистово писать ночами - вот чего я хочу. И умереть от этого или сойти с ума..." (из письма Фелице).

Годами он доводил себя до такого состояния, в котором для него закрывался мир, видимый обычному человеку, и открывалось нечто совершенно иное. Он убил себя, но перед смертью увидел такое, что, возможно, оправдало принесенную жертву.

Пляска свиней

"Я совершенно несуразная птица. Я - Kavka, галка (по-чешски - Д.Т.)... мои крылья отмерли. И теперь для меня не существует ни высоты, ни дали. Смятенно я прыгаю среди людей... Я сер, как пепел. Галка, страстно желающая скрыться среди камней". Так характеризовал себя Кафка в беседе с одним молодым литератором.

Впрочем, это была, скорее, шутка. Но не потому что в действительности он видел мир в светлых тонах. Напротив, все было гораздо хуже. Птицей, пусть даже с отмершими крыльями, Кафка себя не ощущал. Скорее, склизким насекомым, трясущимся от страха грызуном или даже нечистой для всякого еврея свиньей.

Вот из раннего дневника - мягкое, почти нежное: "Временами слышал себя со стороны, будто котенок поскуливает". Вот из поздних писем - нервное, отчаянное: "Я, зверь лесной, лежал где-то в грязной берлоге".

А вот и совсем иной образ. Сделав однажды в дневнике жуткий набросок размером в страничку, Кафка тут же записал: "Продолжайте, свиньи, свой танец. Какое мне до этого дело?" И ниже: "Но это истиннее, чем все, что я написал в последний год".

Его повествования просто-таки велись порой от лица животных. И если в "Исследовании одной собаки" много внешнего, рационального (хотя как не сопоставить его с дневниковой записью: "я способен был бы забиться в собачью конуру, вылезая только тогда, когда приносят жратву"), то в рассказе о мышиной певице Жозефине мир реальный и вымышленный начинают невероятным образом пересекаться. Умирающий Кафка теряет под воздействием туберкулезного ларингита голос и сам начинает пищать по-мышиному.

Но по-настоящему страшно становится, когда в самом известном своем рассказе "Превращение" Кафка выводит очень похожего на автора героя, превратившегося одним "прекрасным" утром в отвратительное насекомое.

Зная, что лучшие свои образы писатель не сочинял, а просто брал из того мира, в который проникало лишь его зрение, нетрудно представить себе ощущения Кафки, описывающего свою собственную твердо-панцирную спину, свой собственный коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, свои собственные многочисленные убого тонкие лапки, на подушечках которых было какое-то клейкое вещество.

Герой "Превращения" умирает, затравленный своими близкими. Конец эффектный, но чересчур эпатажный, чересчур отдающий разборкой с собственной семьей. В рассказе "Нора", написанном под конец жизни, все проще и естественней.

Его герой - то ли человек, то ли зверек - всю жизнь зарывается в землю, удаляясь от окружающего мира, который столь страшен и жесток. Спрятаться, исчезнуть, натянуть на себя слой почвы как защитный скафандр - вот цель его жизни с самого рождения. Но и в норе нет спасения. Он слышит гул некоего монстра, прорывающегося к нему сквозь толщу земли, он чувствует, как собственная шкура истончается, делая его жалким и беззащитным.

"Нора" - это ужас без конца, ужас, порожденный исключительно собственным мировосприятием, а не внешними обстоятельствами. От него может спасти только смерть: "Доктор, дайте мне смерть, иначе..."

Франц Кафка и Йозеф К.

Много лет Кафка целенаправленно уходил из мира людей. Животный мир, рожденный его пером, - это лишь внешнее, самое упрощенное представление о том, что он чувствовал. Где он обитал на самом деле в то время, когда боролся с бессонницей в своей пражской квартирке или просиживал штаны в конторе, не сможет, наверное, понять никто.

В какой-то мере личный мир Кафки проступает из дневников, которые он начал вести с 27 лет. Мир этот - беспрерывный кошмар. Автор дневников находится в сплошном враждебном окружении и, надо отдать ему должное, отвечает миру тем же.

Все беды начались с плохого воспитания. Отец и мать, родственники, учителя, кухарка, водившая маленького Франца в школу, десятки других людей, близких и не близких, исказили личность ребенка, испортили его добрую часть. Став взрослым, Кафка оказался несчастен.

Он был несчастен из-за постылой работы. По окончании пражского университета, став юристом, Кафка вынужден был, дабы зарабатывать на жизнь, превратиться в страхового чиновника. Служба отвлекала от творчества, забирая лучшие дневные часы, - те часы, в которые могли бы появляться на свет шедевры.

Он был несчастен из-за хрупкого здоровья. При росте 1,82 он весил 55 кг. Организм плохо принимал пищу, желудок постоянно болел. Постепенно усиливалась бессонница, расшатывая и без того слабую нервную систему.

Прекрасный словесный портрет Кафки дал один знакомый, увидевший с моста через Влтаву, как обессиленный от гребли Франц лежит на дне лодки: "Как перед страшным судом - гробы уже отверзлись, но мертвые еще не восстали".

Он был несчастлив в личной жизни. Несколько раз влюблялся, но так ни разу и не смог соединиться ни с одной своей избранницей. Всю жизнь прожив холостяком, Кафка видел сны с ужасной публичной женщиной, чье тело было покрыто большими сургучно-красными кругами с блекнущими краями и рассеянными между ними красными брызгами, прилипающими к пальцам ласкающего ее мужчины.

Он ненавидел и боялся даже собственного тела. "Как мне чужды, например, мышцы руки", - записал Кафка в дневнике. С детства он сутулился и перекашивал все свое длинное нескладное тело из-за неудобной одежды. Пищи боялся по причине нездорового желудка, а когда тот успокаивался, этот безумный едок готов был броситься в другую крайность, представляя, как заталкивает в рот, не откусывая, длинные реберные хрящи, а потом вытягивает их снизу, прорывая желудок и кишки.

Он был одинок и оторван от общества, поскольку не мог говорить ни о чем, кроме литературы ("нет у меня наклонностей к литературе, я просто из литературы состою"), а эта тема была глубоко безразлична как семье, так и сослуживцам.

Наконец, ко всему комплексу причин, отторгавших Кафку от мира, нужно добавить антисемитизм, делавший жизнь еврейской семьи опасной и непредсказуемой.

Неудивительно, что в дневнике Кафки постоянно проступает тема самоубийства: "разбежаться к окну и сквозь разбитые рамы и стекло, ослабев от напряжения сил, переступить через оконный парапет". До этого, правда, не дошло, но зато с предсказанием собственной смерти - "не доживу до 40 лет" - Кафка почти не ошибся.

Итак, со страниц дневника проступает поистине страшный лик. Но был ли это действительно Кафка? Рискну предположить, что мы имеем, скорее, портрет внутреннего мира некоего Йозефа К. - литературного двойника писателя, всплывающего то в "Процессе", то в "Замке".

Что же касается проживавшего в Праге Ф. Кафки, то он родился в приличной и неплохо обеспеченной еврейской семье. Никаких следов особо тяжелого детства, никаких следов лишений или проявляемых со стороны родителей репрессий биографам Кафки обнаружить не удается. Во всяком случае, для эпохи, в которой ребенок еще, по сути, не был признан за человека (подробнее см. статью о М. Монтессори - "Дело", 14 октября 2002 г.), детство Франца вполне можно считать благополучным.

Кстати, никаких врожденных опасных болезней у него не имелось. Порой он даже занимался спортом. Свой первый сексуальный опыт Кафка получил в 20 лет - не так уж поздно по тем временам. Продавщица из магазина готового платья была вполне миловидной, и "скулящая плоть обрела покой". Да и в дальнейшем робкий, но обаятельный молодой человек не был изгоем в женском обществе.

А с друзьями ему просто-таки повезло. В Праге сложился небольшой литературный кружок, на котором молодые люди могли найти друг в друге благодарных слушателей. Среди них был и Макс Брод - человек, который восторгался Кафкой, считал его гением, постоянно стимулировал в творчестве и помогал издаваться. О таком друге любой писатель может только мечтать.

Работа на полставки у Кафки была непыльная, отнимала минимум времени и сил. Интеллигентный шеф души в нем не чаял и долгие месяцы оплачивал ему отпуск по болезни даже тогда, когда сам Кафка уже готов был уйти на досрочную пенсию.

Ко всему этому можно добавить, что трудно всерьез говорить об антисемитизме в Праге на фоне того, что тогда творилось в России, в Румынии, в Вене при бургомистре Люгере и даже во Франции во времена дела Дрейфуса. У евреев были трудности с устройством на работу, но связи и деньги легко позволяли их преодолеть.

Итак, налицо совсем иной мир. И самое интересное, что в своих записях так или иначе Кафка признает и природную доброту отца (кстати, уже став взрослым, Франц добровольно жил в родительской семье), и дружелюбие шефа, и ценность отношений с Максом. Но это все - мельком. Страдания же, напротив, выпячены.

Надгробный памятник себе

Так неужели дневник - самый интимный документ для любого человека - врал? В какой-то мере сам Кафка в записях последних лет дает основание думать о том, что по молодости он сгустил краски. И все же рискну предположить: существовало два Кафки, причем оба истинных.

Один - реальный пражанин (этот образ отражен в первой биографии Кафки, написанной Бродом). Другой - столь же реальный житель мира монстров, порождаемых его сознанием и отражаемых его творчеством (даже Брод увидел этот мир лишь по прочтении дневников, что произошло уже после публикации биографии). Эти два мира боролись между собой, причем решающим обстоятельством, определившим жизнь, творчество и раннюю смерть Кафки, было то, что он дал полную волю миру монстров, постепенно поглотившему своего хозяина целиком.

Критики и идеологи неоднократно пытались задним числом приписать Кафке активную жизненную позицию. У Брода несчастный страдалец, впитавший из многовековой культуры своего народа, пожалуй, лишь чувство непреходящей боли, предстает гуманистом, жизнелюбом и глубоко верующим евреем. Другой автор случайный эпизод из жизни Кафки интерпретирует как увлечение анархизмом. Наконец, в СССР, чтобы издать чуждого социализму писателя, критики делали упор на его симпатии к трудящимся, которых он страховал от увечий и нетрудоспособности.

Все эти оценки представляются натянутыми. Разве что об иудаизме можно порассуждать, тем более что игнорировать мнение Брода невозможно.

Кафка не любил декадентов и, в отличие от Ницше, не считал Бога мертвым. И все же его взгляд на Бога был не менее парадоксальным, не менее пессимистическим: "Мы - лишь одно из его дурных настроений. У него был неудачный день". Где тут пристроиться еврейскому представлению о богоизбранности?

Кафка жил в еврейском окружении, интересовался культурой и историей евреев, проблемой эмиграции в Палестину. И все же душа его, столь плохо державшаяся в теле, рвалась не к вершине Сиона, а в мир германского, скандинавского и русского интеллектуализма. Настоящим его окружением были не соседские евреи и не Брод, шокированный открытием дневников Кафки, вскрывших уголок души, остававшийся закрытым для современников. Настоящим окружением была литература мысли и страдания - Гете, Т. Манн, Гессе, Гоголь, Достоевский, Толстой, Кьеркегор, Стриндберг, Гамсун.

Долгое время Кафка был убежден (скорее всего, справедливо), что писать он может, только загоняя себя в угол и убивая в себе все человеческое. А потому он действительно загонял и убивал, воздвигая вместо живого человека, как он сам выразился, "надгробный памятник себе".

Фрейда он читал, но не ценил. По меткому замечанию Т. Адорно, "вместо исцеления неврозов он ищет в них самих целебную силу - силу познания".

Впрочем, насколько справедливо говорить о том, что Кафка принимал осознанное решение об уходе? В дневнике есть удивительная запись, на первый взгляд ни о чем: "Почему чукчи не покидают свой ужасный край?.. Они не могут; все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит".

Кафка жил так, как мог, и не в его силах было сделать выбор. Если быть точным, то он пытался бежать из мира ужаса. Но стена, отделяющая его от мира людей, оказалась непреодолимой.

Спящая красавица не может быть принцем

Кафка пытался вытащить сам себя за волосы из болота, как это делал некогда барон Мюнхгаузен. Первый раз попытка была предпринята на пороге тридцатилетия, когда внутренний кризис, зафиксированный в дневнике, был уже в разгаре.

В гостях у Брода он застал гостью из Берлина Фелицу Бауэр, еврейку 25 лет с костлявым пустым лицом, как сам Кафка записал в дневнике неделю спустя. Недурная характеристика для будущей возлюбленной?

Тем не менее, через месяц он завязывает с ней длинный-предлинный роман в письмах. Начало этого романа отмечено творческим всплеском. За одну ночь он пишет рассказ "Приговор", выкладываясь полностью, до боли в сердце, и проникаясь столь редким для него чувством удовлетворенности достигнутым.

Затем творческая энергия полностью переводится в эпистолярный жанр. Порой Кафка пишет Фелице по нескольку писем в день. Но при этом не делает никакой попытки увидеться, хотя расстояние от Праги до Берлина в общем-то смехотворное. Даже ее визит к сестре в Дрезден (это уж совсем рядом) он не использует.

Наконец, спустя более полугода после начала романа в письмах Кафка соблаговолит нанести добровольно-принудительный и очень краткий визит к "возлюбленной". Спустя еще три месяца, "любовник молодой", так толком и не наглядевшись на пустое костлявое лицо своей пассии, делает ей предложение.

В том словесном потоке, который предварительно был обрушен на Фелицу, привлекают внимание самоуничижительные характеристики Кафки, наглядно демонстрирующие девушке тех монстров, что произрастали в его душе. Казалось бы, все было сделано для того, чтобы получить отказ. Но, как ни парадоксально, Фелица соглашается, сочтя, видимо, что находится уже в том возрасте, когда привередничать особо не приходится. Для Кафки это полная катастрофа.

Спустя две недели наступает момент истины. С педантичностью чиновника Кафка выписывает в дневнике семь пунктов анализа: за и против женитьбы. Теперь все ясно. Он страстно желает убежать от своего одиночества, но при этом отдает себе отчет в том, что не может доверить бережно лелеемых в душе монстров никому. Только листу бумаги. Ведь переплавка монстров в художественную литературу является, по сути дела, смыслом его жизни.

Он использовал девушку, теша себя иллюзией возможности выхода в мир людей, но в то же время не желая этого. Он мучил ее, но при этом мучился и сам. Он творил роман, заранее обреченный на неудачу. Если и есть повесть печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, то это, бесспорно, роман Франца и Фелицы.

Снова из дневника: "Принц может жениться на спящей красавице и даже хуже, но спящая красавица не может быть принцем". Кафка не может не спать, поскольку тогда он не увидит своих кошмарных снов.

Но пути назад уже нет. Он летит в пропасть и непременно должен за кого-то ухватиться, не беря на себя при этом, правда, никаких обязательств. Как только затухает переписка с Фелицей, начинается новый этап эпистолярного творчества. Словесный поток Кафки обрушивается теперь на подругу несостоявшейся невесты - Грету Блох, впоследствии уверявшую, что у нее был от Кафки сын.

Но Кафка - не искатель приключений, легко способный переключить свое внимание на новый объект. Он глубоко страдает и... обручается с Фелицей. Впрочем, безнадежность развития этих отношений очевидна. Вскоре помолвка расторгается. А через три года они вдруг вновь оказываются помолвлены. Можно вспомнить Маркса: "История повторяется дважды, один раз как трагедия, другой раз как фарс".

Квартирный вопрос

Впрочем, через месяц после того как состоялась вторая помолвка, фарс опять превращается в трагедию. У Кафки случается легочное кровотечение. Врачи, возможно, назвали бы это психосоматикой. Кафка загнал себя в угол, и стресс переродился во вполне физически ощутимую болезнь.

Туберкулез стал оправданием разрыва второй помолвки. Теперь Фелица ушла навсегда. У тяжело больного Кафки была за четыре года до смерти еще одна попытка связать свою судьбу с женщиной - Юлией Вохрыцек, но, как только будущие супруги узнали о том, что не могут рассчитывать на присмотренную ими квартирку, они сразу пошли на попятную.

Однако это был еще не конец. Последние годы Кафки осветил "живой огонь, какого я никогда раньше не видел" (из письма Броду). Звали этот огонь Милена Есенска. Чешка, 23 лет, замужняя, психически неуравновешенная, кокаинистка, мотовка... Журналист и литератор, переводчик Кафки на чешский, человек бешеной энергии, будущий коммунист, будущий боец Сопротивления, будущая жертва Равенсбрюка...

Возможно, когда-нибудь имя Милены встанет в один ряд с именами Лауры, Беатриче, Дульсинеи. В ее любви с Францем реальность мешалась с мифом, но литературе нужны такие мифы. Медленно умирающий Кафка получил, наконец, источник, из которого мог черпать энергию.

Соединиться с Миленой было невозможно (ее устраивал уже имеющийся муж), да и не нужно. Она жила в Вене, он - в Праге. Переписка давала иллюзию жизни. Но иллюзии не могут длиться вечность. Когда Милена направила свой "живой огонь" на согревание иных объектов, Кафке не оставалось ничего другого, кроме как умереть. Но перед смертью им еще был построен "Замок".

Умирал он на руках юной девочки Доры Димант - польской еврейки, которой он также успел предложить руку и сердце. Франц уже вел себя как ребенок, Дора - то ребенок, то как мать, опекающая больного сына. Но ничего нельзя было изменить.

А родился Кафка в Праге в 1883 г. Тогда все только начиналось, все было возможно. До смерти оставался еще 41 год.