Каляев Иван

, революционер-эсер

Автор: Александр Лаврин
Источник информации: кн."Словарь убийц", с.189-195.

  Иван Платонович Каляев родился 6 июля 1877 года в Варшаве (Польша входила тогда в состав Российской империи). Отец его происходил из крепостных крестьян Рязанской губернии и служил в полиции околоточным надзирателем, а затем артельщиком в управлении завода. Мать была полькой. Учился Каляев в единственной в Варшаве русской гимназии. Семья жила бедно, братья Каляева стали рабочими, и только ему одному удалось уехать для продолжения образования в Москву.

  В 1897 году он поступил в Московский университет, а затем перевелся в Петербургский. Впрочем, учился он недолго. В 1898 году Каляев вступил в Петербургский "Союз борьбы за освобождение рабочего класса", и в следующем году за участие в студенческом движении был из университета исключен и на два года выслан в Екатеринослав, под надзор полиции. Эти два года Каляев сотрудничал в местных газетах, изучал хозяйственный быт России. Близость к социал-демократам и народническая литература привели его к идеям вооруженной борьбы с самодержавием. В 1901 году Каляев поступил во Львовский университет, но и здесь проучился недолго, решив стать профессиональным революционером. Летом 1902 года во время поездки в Берлин Каляева, имевшего при себе нелегальную литературу, арестовала немецкая таможенная полиция и передала русским властям. Однако под суд Каляев не попал и в следующем году получил возможность уехать за границу.

  В 1903 году в Женеве он вступил в боевую организацию (БО) партии эсеров. В Париже под руководством Максимилиана Швейцера изучал взрывчатые вещества и технику обращения с динамитом, готовясь мстить "врагам рабочего класса". (М.И. Швейцер /1881 -1905/ - студент-химик, эсер, входил в тройку (вместе с Савинковым и Азефом) руководителей боевой организации эсеров. Погиб от взрыва бомбы, которую он заряжал.)

  Карьеру террориста Каляев начал с участия в покушениях на Плеве. Из пяти покушений, подготовленных БО в 1905 году, удалось последнее, состоявшееся 15 июля 1905 года. Но убийцей был не Каляев, а другой боевик - Егор Созонов. (В.К. Плеве /1846-1902/ - государственный деятель, в апреле 1902 года был назначен министром внутренних дел и шефом жандармов.)

  Каляев сделался фанатиком террора. Он считал, что террор является задачей номер один, перед которой блекнут все другие задачи революционной борьбы. Когда ЦК партии эсеров публично осудил терроризм в парламентских странах Европы, Каляев говорил Савинкову: "Я не знаю, что бы я делал, если бы родился французом, англичанином, немцем. Вероятно, не делал бы бомб, вероятно, я бы вообще не занимался политикой... Но почему именно мы, партия социалистов-революционеров, т.е. партия террора, должны бросить камнем в итальянских и французских террористов? Почему именно мы отрекаемся от Лункена и Равашоля? К чему такая поспешность? К чему такая боязнь европейского мнения? Не мы должны бояться, - нас должны уважать. Террор - сила. Не нам заявлять о нашем неуважении к ней... Я верю в террор больше, чем во все парламенты мира. Я не брошу бомбу в cafe, но и не мне судить Равашоля".

  Вместе с тем Каляев был скорее романтиком, чем прагматиком. Некоторые товарищи по организации называли его "поэтом".

  В июле 1905 года в Париже состоялся ряд совещаний боевого комитета партии эсеров, на которых было решено совершить несколько покушений на царских сановников, в т.ч. на великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора. Его очень не любили революционеры не только за преследования, но прежде всего за "Ходынку" - организацию празднеств по случаю коронации Николая II на Ходынском поле. Тогда из-за давки при раздаче царских подарков погибло свыше 1300 человек.

  Подготовка к покушению на великого князя для Каляева началась с того, что он выправил себе фальшивый паспорт на имя подольского крестьянина Осипа Коваля и занялся извозом. Вел себя робко и застенчиво, с извозчиками был тих, перед дворником заискивал. Когда его расспрашивали о жизни, говорил, что до того, как заняться извозом, работал лакеем в петербургском трактире. Если не мог дать точного ответа, прикидывался недоумком. Помимо того, Каляев-Коваль надевал маску человека скупого и очень набожного, постоянно жаловался на убытки. На извозчичьем дворе он слыл недалеким, но трудолюбивым: сам ходил за лошадью и мыл сани, выезжал на работу первым и возвращался последним.

  Роль извозчика была идеальной для слежки за великим князем. Вместе с Каляевым тоже под видом извозчика наблюдение вел другой член боевой организации эсеров, Опанас Моисеенко. За несколько месяцев они изучили маршруты поездок великого князя, его привычки, его лошадей и кареты, его кучеров.

  В период непосредственной организации покушения Каляев, обычно спокойный и хладнокровный, испытывал большой нервный подъем. Его переполняли предчувствия скорой гибели.

  "В последний раз, - вспоминает Савинков, - я видел его извозчиком в конце января, когда покушение было уже решено. Мы сидели с ним в грязном трактире в Замоскворечье. Он похудел, сильно оброс бородой, и его лучистые глаза ввалились. Он был в синей поддевке, с красным гарусным платком на шее. Он говорил:
  - Я очень устал... устал нервами... Ты знаешь - я думаю, - я не могу больше... но какое счастье, если мы победим. Если Владимир будет убит в Петербурге, а здесь, в Москве, - Сергей... Я жду этого дня... Подумай, 15 июля, 9 января, затем два акта подряд. Это уже революция. Мне жаль, что я не увижу ее..."
  В случае же неудачного покушения Каляев намеревался покончить жизнь самоубийством.

  Наступил решающий этап подготовки. Каляев продал лошадь и сани и уехал в Харьков, чтобы заменить паспорт и скрыть следы своей деятельности.

  2 февраля 1905 года он предпринял первую попытку покушения. Вечером должен был состояться благотворительный спектакль в Большом театре в пользу Красного Креста, находившегося под патронажем Елизаветы Федоровны, жены великого князя Сергея Александровича.

  Получив от Савинкова бомбу, Каляев встал на Воскресенской площади, у здания городской Думы. Был сильный мороз, дымила вьюга. Заговорщик основательно продрог, пока, наконец, в начале девятого часа у Никольских ворот показалась карета Сергея Александровича. Когда карета свернула на площадь, Каляев бросился навстречу, но при свете фонарей увидел, что рядом с великим князем сидят жена и дети. Террорист дрогнул и остановился, опустив пакет с бомбой. А пройдя в Александровский сад, где его ждал Савинков, Каляев рассказал, что случилось и добавил: "Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?.."

  "От волнения он не мог продолжать, - вспоминает Савинков. - Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой - он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок. Тогда он предложил решить общий вопрос, вправе ли организация, убивая великого князя, убить его жену и племянников. Этот вопрос никогда не обсуждался нами, он даже не подымался. Каляев говорил, что если мы решим убить всю семью, то он, на обратном пути из театра, бросит бомбу в карету, не считаясь с тем, кто будет в ней находиться. Я высказал ему свое мнение: я не считал возможным такое убийство".

  Террористам пришлось дожидаться другого удобного случая. При этом их задача осложнилась тем, что второй, резервный метальщик Куликовский "вышел из дела". Но Каляев был уверен, что справится и один.

  4 февраля, когда великий князь ехал в генерал-губернаторский дом на Тверской, Каляев, одетый для маскировки в крестьянское платье, совершил наконец покушение, окончившееся смертью великого князя.

  Сидя в тюрьме, в одном из писем товарищам Каляев описал, как это произошло:
  "Против всех моих забот я остался 4 февраля жив. Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбегу, в упор, я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнаженное тело... Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел... В это время послышалось сзади: "Держи, держи", - на меня чуть не наехали сыщичьи сани, и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся. Вокруг меня засуетились городовой, околоток и сыщик противный... "Смотрите, нет ли револьвера, ах, слава Богу, и как это меня не убило, ведь мы были тут же", - проговорил, дрожа, этот охранник. Я пожалел, что не могу пустить пулю в этого доблестного труса. "Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал", - сказал я... (и понял тут, что я оглушен). Давайте извозчика, давайте карету. Мы поехали через Кремль на извозчике, и я задумал кричать: "Долой проклятого царя, да здравствует свобода, долой проклятое правительство, да здравствует партия социалистов-революционеров!" Меня привезли в городской участок... Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек... И я был дерзок, издевался над ними. Меня перевезли в Якиманскую часть, в арестный дом. Я заснул крепким сном..."

  Каляева почти сразу перевели в Бутырскую тюрьму, где его через несколько дней ждал сюрприз - посещение великой княгини Елизаветы Федоровны, жены убитого им Сергея Александровича.
  "Мы смотрели друг на друга, - писал об этом свидании Каляев, - не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я - случайно, она - по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать лишнего кровопролития. И я, глядя на великую княгиню, не мог не видеть на ее лице благодарности, если не мне, то, во всяком случае, судьбе за то, что она не погибла.
  - Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.
  И я взял иконку.
  Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы, символом ее благодарности судьбе за сохранение ее жизни и покаяния ее совести за преступления великого князя.
  - Моя совесть чиста, - повторил я, - мне очень больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно, и если бы у меня была тысяча жизней, я отдал бы всю тысячу, а не только одну.
  Великая княгиня встала, чтобы уйти. Я тоже встал.
  - Прощайте, - сказал я. - Повторяю, мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я исполню его до конца и вынесу все, что мне предстоит. Прощайте, потому что мы с вами больше не увидимся".

  Характерно, что Каляев не задумывался о судьбе прислуги великого князя, которая тоже могла погибнуть при теракте. Например, кучеру Сергея Александровича, Андрею Рудинкину, при взрыве были нанесены многочисленные тяжкие телесные повреждения. Весьма забавно: великую княгиню террорист щадит, а жизнь кучера, человека из народа, - не ставит ни в грош.

  Суд над Каляевым состоялся в особом присутствии сената 5 апреля того же года.
  Защищали Каляева присяжный поверенный В.А. Жданов, тесно связанный с эсерами и помогавший им материально, а позднее, в 1907 году, осужденный на четыре года каторжных работ по делу социал-демократов, и присяжный поверенный Мандельштам. Но все их усилия пропали даром, поскольку никто, в том числе и подсудимый, не верил в наказание, не связанное с лишением жизни. Речь Каляева на суде была довольно патетической, он скорее обвинял, чем оправдывался, а последние слова звучали так:
  - Мое предприятие окончилось успехом. И таким же успехом увенчается, несмотря на все препятствия, и деятельность всей партии, ставящей себе великие и исторические задачи. Я твердо верю в это, - я вижу грядущую свободу возрожденной к новой жизни трудовой, народной России.
  И я рад, я горд возможностью умереть за нее с сознанием исполненного долга.
  В тот же день Каляева приговорили к смертной казни через повешение.
  Хотя он и был готов умереть, но все же подал кассационную жалобу. Сенат ее рассмотрел и отклонил.

  9 мая Каляева перевели из Петропавловской крепости, где он содержался во время суда, в тюремные застенки Шлиссельбурга. Вечером к нему пришел священник отец Флоринский, предложил исповедаться и причаститься. Каляев сказал, что в Бога верит, но обрядам никакого значения не придает. Во втором часу ночи, когда начало светать, за узником пришли. Во дворе, где была построена виселица, стояли представители тюремной администрации, команда солдат и офицеры, свободные от службы. Каляев появился в фетровой шляпе, но без пальто. Он молча выслушал приговор. Еще раз пришел священник и поднес к губам Каляева крест. Тот отрицательно покачал головой:
  - Я уже сказал вам, что совершенно покончил с жизнью и приготовился к смерти.
  Тогда палач набросил веревку на шею осужденного и оттолкнул ногой табурет.