Zolotuhin

(21 июня 1941 года - ...) Окончил отделение музыкальной комедии Государственного института театрального искусства им. А.В.Луначарского (1963). В 1963-1964 - актер Академического театра им. Моссовета, с 1964 - Театра драмы и комедии на Таганке. Народный артист РСФСР (1987).  

Сайт: www.natura.peoples.ru

Статья: "Ты, Моцарт, - Бог?.."



Многие "таганковцы" оказались, словно бы заслонены мощным обаянием личности Владимира Высоцкого. В их числе - Валерий Золотухин. Вообще мне всегда представлялось, что этот человек куда сложнее, чем кажется. Или - чем хочет казаться. В самом начале нашего разговора я вспомнила о том, что мой собеседник каким-то образом причастен (или был причастен?) к обществу "Память".

- Что вас, Валерий Сергеевич, с ними связывает?

- Да никакого отношения к ним я никогда не имел, не имею и иметь не могу. Хотя бы, в силу своих убеждений, бесконечно от всего этого далеких. Я даже не знаю, существует ли вообще сейчас "Память". Как вы думаете?

- Никак не думаю. Но я своими глазами читала, что вы с ними - "в одной упряжке". Не могла ведь информация возникнуть на пустом месте?

- Во-первых, могла. Во-вторых, повод, хоть и совершенно ничтожный, действительно имелся... Года четыре назад проходили традиционные "Шукшинские чтения". Там всегда собирается огромное количество народа - даже евреи приходят. Меня угораздило продекламировать частушку, которая казалась мне совершенно безобидной: "Хорошо, что Ю. Гагарин - не еврей и не татарин, не тунгус и не узбек, а наш, советский, человек".

- Знаю я эту частушку. Ну и что?

- И я говорю: "Ну и что?" Полина, поймите: постоянно выступая на этих "чтениях", я прекрасно представляю себе, чем может обернуться неосторожно брошенное слово. Там ведь собирается многотысячная толпа, которая каждое выступление снимает на десятки фото" и телекамер, не говоря уже о магнитофонных записях... Я не такой безответственный товарищ, чтобы, допустить какую-нибудь глупость, но, скажите, - что может быть безобиднее процитированной частушки? А вот кинорежиссер Андрей Смирнов, который тоже там присутствовал, расценил ее как поддержку общества "Память". Собственно, возможно, Смирнов этого и не утверждал, а просто неловко ответил на какой-то вопрос газетчика, который его ответ интерпретировал по-своему, - и на меня мгновенно навесили ярлык антисемита. Естественно, я внимания не обратил, а Смехов, узнав, что я антисемит, долго и искренне смеялся. Но вдруг такое началось... Даже сам Любимов возмущался, вывешивал на стене разоблачающие меня письма, пачками приходившие в театр. Я вначале не собирался на все эти абсурдные обвинения реагировать, но, столкнувшись с реакцией Юрия Петровича, понял: придется оправдываться - не то еще хуже будет. И тогда я написал открытое письмо, которое было опубликовано в печати. Там я решительно заявил, что вся эта высосанная из пальца история ко мне никакого отношения не имеет.

- Никакого?

- Ну вот: и вы туда же... Да я вообще рассуждения о национальных интересах считаю полным бредом! Но, к сожалению, если про то, что евреи плохие, ляпнет какой-нибудь Пупкин, - никто внимания не обратит. Но если подобное высказывание приписать Астафьеву, Распутину или тому же Золотухину - возникнет сенсация. Черт знает что... В детстве, на Алтае, я ни о каком национальном вопросе и подозревать не мог. У нас в классе кто только ни учился - русские, молдаване, немцы, евреи... И, честное слово, если и наблюдалось расслоение, то только - классовое.

- Уже со школы?

- Представьте себе. Я, сын председателя колхоза (то бишь, начальника), испытал это на собственной шкуре: нам с братом крепко доставалось от "классовых врагов". Мы, правда, тоже не оставались в долгу. Что же касается различий национальных, то я, даже повзрослев, никогда не считал подобные идеи животворными. Более того. Мой сын, православный священник, недавно написал исповедальное покаяние об убийстве императорской семьи. И там, в его очень хорошо составленном тексте, мелькнуло что-то по поводу "жидов". Прочитав, я сказал: "Сынок, если ты хочешь быть действительно хорошим священником и приносить пользу своему приходу, - убери обвинения евреев в преступлениях против человечества. Хотя бы потому, что это - неправда. "Бей жидов, спасай Россию!" - лозунг людей, не способных ни осмыслить происходящее, ни совладать с ним". И сын меня послушался.

- Валера, вы патриот?

- Патриот - да, но любой национализм мне, повторяю, абсолютно чужд. Все это у людей возникает от комплексов собственной неполноценности. Я недавно был на одном торжестве. Организовали тусовку "а-ля рюс" - более убогое зрелище трудно себе представить.

- Лаптем щи хлебали?

- Примерно. Понимаете, выдавая балалайку за национальный символ, мы сами себя унижаем. Да, этот музыкальный инструмент действительно русский - но почему он должен быть олицетворением всей нашей культуры? Ничего, конечно, не имею против самого инструмента, но он ничуть не лучше гитары или симфонического оркестра... Русские песни, которые, понятно, очень люблю, не могут, по-моему, сравниться с итальянскими - более мелодичными и напевными. А нашим детям суют в руки балалайки: "Не научишься играть - никогда не станешь русским патриотом!" Откуда-то из сундуков извлекают побитые молью частушки, "калинки", "казачки"... Стыдно, честное слово! Я согласен с моим другом и партнером по сцене Веней Смеховым: национальный вопрос - в той форме, в которой он существует сейчас - не от Бога, а от Дьявола.

- Кстати, о Дьяволе. Сейчас среди творческих людей модно заниматься политикой. Как вы относитесь к этим играм?

- Некоторые действительно серьезно пошли в политику: Михалков, Шукшина, Басилашвили. Остальные же используют это дело, в основном, как средство заработка. А почему бы и нет? Допустим, зовет меня в свою компанию "Выбор России". Они платят хорошие деньги - почему не пойти, не спеть того же "Бумбараша-?

- А если позовет Жириновский?

- Ни за что не пойду.

- Даже если очень хорошо заплатит?

- Ни за какие деньги. Ни к Жириновскому, ни к Зюганову - да они меня и не позовут. Вот партии демократического направления - пожалуйста. Могу выступить, и не обязательно за деньги. Когда Ельцин баллотировался в президенты, я выступал. И газета "Московский комсомолец" написала: "Бумбараш" - за Ельцина". Ну и пусть, хоть это и поссорило меня с Валентином Распутиным, который был тогда советником у Горбачева.

- Это - после "Живи и помни-?

- Меня тоже это страшно удивляло. Ну зачем Валентину Григорьевичу, великому русскому писателю, быть советником, блин, у президента Горбачева? Не знаете? И я не знаю. При этом вполне допускаю, что к подобным заблуждениям людей приводит искренняя забота о судьбах России... Недавно умер замечательный писатель Борис Андреевич Можаев, автор "Живого". И вот стоит у его гроба Солженицын - и говорит о том, как Борис Андреевич замечательно знал Россию, как вдоль и поперек ее исколесил-избороздил, каким прекрасным был публицистом... А я слушаю и думаю: "Наверное, хорошо, что он ее бороздил. Но - зачем?" Для читателя, читающего на русском языке (терпеть не могу это новомодное варварское слово "русскоязычный-), что останется? Никакая не публицистика, а тот же "Живой" или роман "Мужики и бабы". И мне просто жалко, что Можаев, который мог написать еще несколько прекрасных произведений, потратил жизнь на сражения за какие-то посевы.

- Посевы - тоже дело не последнее...

- Правильно, очень благородно бороться за посевы, и я сейчас, наверное, рассуждаю как последний эгоист. Но ведь я сам играю, тоже пытаюсь что-то писать, и когда трачу время, скажем, на бесконечные интервью, думаю: "А зачем?-

- А зачем?

- Да Бог его знает... Наверное, когда выговариваешься, в твоем мозгу остаются "зарубки" на память: что-то удачное про самого себя определил. И, потом, актерская профессия нуждается в рекламе. В хорошей, конечно: очень многое зависит от того, как вы, журналисты, все это преподнесете... Знаете, Шукшин в последние годы отказывался от интервью. "Дайте, - говорил, - мне вопросы. Я ответы сам напишу". Часто ведь в интервью проскальзывают неудачные формулировки, а это чревато разными неприятными последствиями.

- Я вдруг испугалась, что вы потребуете у меня оставшиеся вопросы и сами все напишете... Ваша-то литература останется потомкам?

- Не думаю. Если и останется - только в кругу специалистов. Я перед приездом в Израиль читал поэтический сборник окружения Есенина: Мариенгофа, Шершневича и других. И вдруг я поймал себя на грустной мысли: с одной стороны, счастливо сложилась судьба, что мы оказались рядом с Высоцким. И дивидендов на этом мы все, конечно, много заработали. Но ведь совершенно четко осознаешь: вот так тебе и оставаться в истории Шершневичем около Есенина. И интересен ты будешь потомкам не как Золотухин, а как современник, очевидец и коллега Явления. Конечно, останется в театральной энциклопедии "Театр на "Таганке" - одна из самых крупных творческих величин своего времени, ну и мы запечатлеемся как участники этого театрального праздника. Что касается моей литературы... Отношусь к ней как к собственному способу самовыражения, который приносит мне какое-то удовлетворение.

- Заметьте: вы сами заговорили о Владимире Семеновиче. Когда-то в фильме Эльдара Рязанова, посвященном его памяти, вы рассказывали об одной размолвке... Догадываетесь, о чем я?

- Да, конечно... Только я бы сказал, что речь шла не о размолвке (в силу наших совершенно разных характеров и примерно одинакового положения в театре ее просто не могло быть), а о вещах куда более сложных. Дело было так. Володя по семейным обстоятельствам часто отлучался из Москвы в разные страны. Тем самым он ставил производство - то есть, театр - в определенную от себя зависимость. Мы собирались с "Гамлетом" на фестиваль, и Любимов для подстраховки приказом своим назначил на роль Гамлета меня. К слову сказать, он продублировал не только главного исполнителя, но и весь первый состав. Но с Гамлетом, конечно, случай был особый. Зная актерскую психологию, Любимов все очень точно рассчитал: если у Высоцкого появится дублер, Володя, естественно, захочет играть только сам.

- То есть, на роль вы были назначены волевым решением режиссера?

- Я в театре вообще никогда ни одной роли не попросил. Любимов, распределяя состав в "Годунове", все выуживал у меня признание: кого я хочу играть. Я неизменно отвечал: "Вывесите приказ распределения, я прочту - и начну работать".

- Почему нельзя было высказать свои пожелания?

- Вот и Любимов спрашивал. Да просто потому, что я - трус: захочу сыграть роль, а сам ее не вытяну. Это же позор, после такого из профессии нужно уходить. У Володи был другой характер. Он ходил за Любимовым по пятам: "Дайте мне Гамлета!-

- Но наступил момент, когда приказом назначили вас...

- ...Репетировать мы начали в то время, когда Володи в стране не было. Все шло нормально, Любимов был доволен моей работой. Тут приехал Высоцкий и, узнав, что я репетирую его роль, заявил: "Валерий, если ты сыграешь Гамлета, в день твоей премьеры я уйду. В самый плохой театр".

- И вы отказались от роли?

- Нет. Хорошо зная Володю, его угрозу, продиктованную уязвленным самолюбием, я всерьез не принял. Гамлета же мне не пришлось сыграть по чисто техническим причинам: Любимов вынужден был бы полностью перекроить под меня готовый спектакль, построенный на индивидуальности Высоцкого. Вот, пожалуй, и вся история. Как видите, она не стоит выеденного яйца.

- В телефильме у Рязанова, помнится, это прозвучало по-другому...

- В том-то и дело... Я Эльдару простодушно поведал о том, что меня тогда печалило. Получился мой монолог довольно грустным: в театре были тяжелые времена. Наши ребята ушли в "Современник", мы разошлись с Веней и Леней Филатовым... А Рязанов мой монолог разрезал на части и вставил туда комментарии Эдуарда Володарского, который тоже о замысле Эльдара не подозревал. И вот говорю я про "Гамлета", потом сразу же Володарский рассказывает, что Володя ему жаловался на завистников и недоброжелателей. И вновь я с этим "Гамлетом", а после - Рязанов вставляет реплику Веньки Смехова: "Один актер доставил Володе очень неприятные минуты тем, что согласился репетировать его роль".

- Выходит, Рязанов вас оклеветал?

- Да нет, это не клевета, а просто ловко смонтированная версия. Все, вроде бы, говорят правду, но акценты расставляются по желанию режиссера.

- Но ведь Высоцкого обидело то, что вы в принципе допустили возможность играть вместо него. Если не ошибаюсь, вы сами об этом говорили.

- Все правильно. Володя сказал: "Если бы Любимов предложил мне играть твоего Кузькина из "Живого", я бы не согласился. Для меня в жизни самое главное - товарищи".

- Считаете, что он был не прав?

- Писатель Щеглов так прокомментировал эту историю: "Один стоит в позе: "Не играй Гамлета, иначе уйду в плохой театр". Другой мучительно ищет ответ на вечный вопрос - играть ему или не играть. Ну, вы, блин, докатились. Тебе, Золотухин, надо было ему сказать: "Вези, б..., ящик "Мартеля" из Парижа - тогда откажусь от роли", - вот мужская постановка вопроса!" Поймите, Полина: Гамлет - не Кузькин, не Лопахин и даже не Карамазов. Эта роль - вершина актерского ремесла, и просто так от нее не отказываются. Я сейчас, между прочим, жалею, что Гамлета не сыграл. Хоть знал бы, за что страдаю.

- А страдаете?

- После рязановского фильма меня поклонники Володи подвергли настоящему остракизму. Письма жуткие получал, по ночам постоянно по телефону угрожали...

- Понимаю: что актеру действительно тяжело преодолеть подобный соблазн. Но Юрий-то Петрович как мог подобную замену допустить?

- Так надо же знать Любимова! В мае восьмидесятого "Таганка" была на гастролях во Вроцлаве. Наш Гамлет-Высоцкий в это время лежал в парижском госпитале. Сижу я во вроцлавской гостинице - звонит Любимов: "Срочно приезжай ко мне в отель". Приезжаю. "Валерий, ты текст Гамлета помнишь?" А с тех репетиций прошло лет пять... "Значит, так, - продолжает Юрий Петрович, - сегодня-завтра репетируем, послезавтра ты играешь". Вы-то хоть понимаете, о какой роли идет речь?

- Догадываюсь.

- ...Я отвечаю: "Юрий Петрович, это - самоубийство. Текст-то я, может быть, и вспомню, но разве дело в нем? Мы ведь с вами - не в Рязани. Это там я - "хозяин тайги", национальный герой, а в Польше про это никто не знает. Здесь ждут именно Володю". Короче, играть я категорически отказался, чем вполне удовлетворил Любимова, вздохнувшего, как мне показалось, с облегчением. Но это еще не все. Юрий Петрович решил предложить роль Гамлета Ольбрыхскому: "Играл же Даниель эту роль, так пусть и с нами играет, хоть - по-польски". Такой эксперимент был теоретически возможен, но ведь мы привезли спектакль на фестиваль, а, стало быть, - участвовали в конкурсе...

- Кто же, в конце концов, сыграл датского принца?

- Во Вроцлаве спектакли были заменены на "Доброго человека из Сезуана", а в Варшаву Володю врачи отпустили. И он играл "Гамлета" просто потрясающе!

- Мне вдруг пришло в голову: если использовать пушкинскую схему, Высоцкий - Моцарт, а вы Сальери. Но в фильме у Михаила Швейцара вы сыграли, наоборот, Моцарта. А в жизни чей образ вам ближе?

- Когда Швейцар пригласил меня сниматься в своей картине, он предложил мне выбрать роль самому - и я выбрал Сальери. Мне показалось, что эта роль еще не сыграна. Наиболее близко к моему пониманию образа приблизился у нас в театре Леня Филатов - очень здорово они с Любимовым это сделали. И вот я выбрал эту роль. "Тогда, - вынес свой приговор Швейцар, - будешь играть Моцарта". А мне один хрен: Моцарт - тоже роль ничего, хотя текста вдвое меньше. Да и характер настолько прост, что поди попробуй сыграй, чтобы тебе поверили: ты - Моцарт.

- "Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь!-

- "Бля, божество мое проголодалось. Мне что-то тяжело; пойду засну". Поэтому, конечно, играть было сложно и я очень переживал. Сальери ведь есть куда уйти. В нем так много всего, что, даже если где-то чего-то упустишь, в другом месте можно наверстать. В Моцарте же тебе не обломится: там текста - на вес золота, и все фразы выражены предельно четко. И там - не соврать бы душой. Ладно, Моцарт - так Моцарт, не боги горшки обжигают. (Нет, я-то знаю, что я - Моцарт, но ведь предстоит это всем доказать).

- Так вы, все-таки, Моцарт?

- Конечно. Не по таланту, а по характеру. Я родился с полным отсутствием чувства зависти, понимаете? Правда, Высоцкий определил это весьма своеобразно: "Золотухин знает, что он - лучше всех, поэтому никому и не завидует".

- О, это уже не просто отсутствие зависти - гордыня.

- Похоже на то... Могу, конечно, позавидовать слову Набокова, но это же не зависть, правда ведь? Или, скажем, можно завидовать Пушкину, но зачем?.. А актерам завидовать не приходилось никогда.

- Но ведь сами рассказали, что никогда не претендуете на роль, опасаясь: а вдруг не получится? Значит, неуверенны в себе?

- Безусловно. Сомнения всегда остаются. Даже когда все вокруг говорят, что твоя работа хороша, все равно сомневаешься. А как иначе? И Моцарт сомневался. Он доверял Сальери, а себе самому как бы и не доверял. Это свойство человеческого характера, а не композиторского божества.

- Можете, кроме себя, назвать кого-то еще из "моцартов-?

- Например, Юлий Ким - и творчество его, и человеческая сущность - моцартианские.

- А что вы вкладываете в понятие "моцартианства-?

- Чистую душу.

- Так и Сальери, наверное, тоже был хорошим человеком.

- Наверное, но - не у Пушкина.

- Впрочем, не думаю, что многим приходило в голову сравнивать вас с Моцартом или Сальери: Бумбараш вытеснил другие образы. Он вам "не жмет-?

- Иногда бывает обидно. Лев Кулиджанов начинал съемки фильма "Преступление и наказание", и ему предложили попробовать меня на роль Раскольникова. А к тому времени уже вышел фильм "Хозяин тайги" - и Кулиджанов запротестовал: "Мне не надо на эту роль милиционера". Конечно, крестьянская маска отбросила меня от многих ролей, особенно - в кинематографе. Но вот для Швейцара это преградой не стало, и для Любимова я - не Бумбараш вовсе.

- Да, но "Театр на Таганке" посещает только малая часть зрителей.

- Это дело другое. Важно ведь самому о себе знать. "Поэт, не дорожи любовию народа". И потом, если говорить всерьез об актерском тщеславии, то не чувствую себя обделенным. Несметное количество актеров уходит из жизни, не оставив после себя своего Бумбараша. А если ко всему этому подойти философски, человек, которому я интересен (если вдруг такие люди есть), найдет возможность разглядеть другого Золотухина. А если кто хочет видеть во мне одного Бумбараша - ради Бога!

- Еще и подыграете?

- Да с удовольствием! И не буду никого ни в чем переубеждать: я уже не в том возрасте, чтобы говорить: "Да я гораздо сложнее, интереснее". Бумбараш - так Бумбараш. Когда-то моего сына спросил во дворе соседский парень Сережа, сын Романа Карцева: "Твой папа - Бумбараш?" Сын ответил утвердительно. Сережа изумился: "Что, живой еще?-

- Как вы со своей "крестьянской маской" смогли, все-таки, создать образ Моцарта?

- Значит, и впрямь я оказался сложнее. Швейцар, кроме меня, на роль никого не пробовал. И вот мы с гримершей Люсей Басхаковой, с которой и раньше встречались на картинах, стали Моцарта лепить. Посадила она меня в кресло, смотрит: "Валер, ты, может, и хороший актер, но - не Моцарт..." Простота отношений иногда бывает убийственной: она-то думает, что болтает с Золотухиным - и сама не понимает, как больно ранит Моцарта. Тогда и родилось у меня в сознании: "Я-то знаю, что я - Моцарт, но доказывать никому не собираюсь". Ладно, дали нам задание соорудить из Золотухина Моцарта - и все, ни хрена не попишешь. Берет Люся парик. Потрепала-потрепала - раз мне на голову, как на корову седло. Начинает нос лепить. А мастерство в руках такое, что она ниже "самое себя" опуститься не может: все равно, будет делать хорошо. Да к тому же, она и относилась ко мне неплохо... И вот работает она над моей физиономией, и, вижу, нравится ей не столько Золотухин, сколько она сама в работе. "Ты еще не Моцарт, - говорит, - но австрияк уже из тебя достаточно симпатичный получился".

- Зато над внешностью Сальери гримерам, наверное, меньше потеть пришлось?

- Ну, Иннокентий-то Михайлович, как раз, очень хотел в картине Моцарта играть. И - не без оснований: самый лучший Моцарт, которого я видел, - Смоктуновский в опере Римского-Корсакова "Моцарт и Сальери", где пел Лемешев. Сочетание божественного голоса с уникальным театральным дарованием - что-то потрясающее. Швейцар же, считая, что Смоктуновский уже не подходит по возрасту, предложил ему в "Маленьких трагедиях" роли Шейлока и Сальери... Помню, репетировали мы тогда на "Таганке" "Преступление и наказание" - и Иннокентий Михайлыч был членом нашего расширенного театрального совета. Свидригайлова играл Володя, Владимир Семеныч Высоцкий. И вот худсовет посмотрел спектакль, бегу я в кабинет Любимова по крутой лесенке - на площадке стоит Смоктуновский: "Здрасьте, Валерий, здрасьте-здрасьте, дорогой! Видел вашу кинопробу на Моцарта - отвратительно... Так играть нельзя... Он ведь - гений, как вы да я. Вы на меня не сердитесь?" - а сам все время по сторонам смотрит. "Ну что вы, - говорю. - Вы для нас - эпоха" - "Да, я - эпоха". Подходит Высоцкий: "Здравствуйте, Иннокентий Михайлович!" - "Здрасьте, Володя. Вы в хорошей форме". Свидригайлова Володя играл с гитарой - Любимов придумывал театральные свои штучки-дрючки. Смоктуновский продолжает: "Гамлет - с гитарой, Свидригайлов - с гитарой. Шалуны..." Рассказывал я эту байку на вечере Швейцара, а Смоктуновский сидевший в первом ряду, упал со стула со смеху. Я думал, обидится, но чувства юмора у него хватило. Правда, конечно, после таких его слов встречаться в кадре... Но это уже другая история...