Дементьев

В свои семьдесят лет Андрей Дементьев выглядит никак не старше пятидесятилетнего. Думаю, виной тому семейные обстоятельства: жена поэта, журналистка Аня Пугач (время от времени вносящая коррективы в нашу беседу), намного моложе супруга. Андрей Дементьев прост и приятен в общении. Думаю, виной тому его происхождение: много лет назад молодой провинциал приехал завоевывать Москву из тверской глубинки. Мы не говорили о специфике работы шефа бюро телеканала РТР на Ближнем Востоке, мы не говорили о любви русского интеллигента к Израилю, мы не говорили о "лаборатории стиха" - обо всем этом достаточно сказано и написано. Мы просто беседовали "за жизнь". В основном, конечно, говорил Дементьев, я же слушала и думала: "Не перевелись еще мужики на земле русской".  

Сайт: www.natura.peoples.ru

Статья: Он живет открыто



...В свои семьдесят лет Андрей Дементьев выглядит никак не старше пятидесятилетнего. Думаю, виной тому семейные обстоятельства: жена поэта, журналистка Аня Пугач (время от времени вносящая коррективы в нашу беседу), намного моложе супруга. Андрей Дементьев прост и приятен в общении. Думаю, виной тому его происхождение: много лет назад молодой провинциал приехал завоевывать Москву из тверской глубинки. Мы не говорили о специфике работы шефа бюро телеканала РТР на Ближнем Востоке, мы не говорили о любви русского интеллигента к Израилю, мы не говорили о "лаборатории стиха" - обо всем этом достаточно сказано и написано. Мы просто беседовали "за жизнь". В основном, конечно, говорил Дементьев, я же слушала и думала: "Не перевелись еще мужики на земле русской".

- Андрей Дмитриевич, телеверсия вашего московского юбилейного вечера "50 поэтических лет" к моей радости не напоминала торжественного открытия памятника поэту...

- И мне так кажется. Я бывал на открытиях многих памятников - процедура занимает, как правило, около получаса, потом люди пьют или просто расходятся и забывают о виновнике торжества. Мой же вечер длился четыре с половиной часа... Я тоже, как говорил Маяковский, мертвечины не воспринимаю. Мне очень важно было, что на мой призыв поучаствовать в юбилейном вечере откликнулись решительно все, к кому я обратился. Собрались люди разных позиций, взглядов, окрасок, но в основном - очень талантливые. Начиная, скажем, с Андрея Вознесенского и ведущего вечера Иосифа Кобзона, кончая Колей Сличенко и Верой Васильевой. Многих "добровольцев" программа просто не вместила... Особенно приятно было видеть коллегу, старого друга, замечательного поэта Андрея Вознесенского, который, как правило, ни на чьих юбилеях не выступает. Не говорю уже о Кобзоне - все мои вечера последних двадцати с лишним лет ведет именно он. Я бесконечно уважаю этого человека. Иосиф - настоящий друг и никогда не нарушает слова. Это я невероятно ценю в мужиках, в коллегах, в друзьях. Кобзон - человек очень сильный, мужественный и принципиальный. Когда я увидел по телевидению, как он встал и вышел из зала заседаний Государственной Думы, не желая сидеть в одном помещении с Макашевым, я позвонил ему из Израиля: "Ты - настоящий мужик. Уважаю". На юбилее художника Шилова мы сидели за столом со Станиславом Говорухиным, Муслимом Магомаевым и Кобзоном... Иосиф тогда сказал: "Я все равно посажу Макашева". Говорухин откликнулся: "Мы тебе поможем". Я заметил: "Ничего вы не сделаете: просто Дума никогда не проголосует за снятие с него депутатской неприкосновенности". Как в воду глядел: когда Кобзон вышел из зала заседаний, Говорухин за ним не последовал. Зато последовал мой земляк, тверской мужик, доктор наук Сережа Юшенков. Ничего не сказал - просто встал и вышел... Знаю, что в Израиле, невзирая на многочисленную армию поклонников, к Кобзону не все относятся блестяще. По-моему, совершенно незаслуженно. Хорошо помню время, когда наши деятели искусств боялись "засветиться" в Москве на приемах в израильском представительстве, один лишь Иосиф приезжал. И пел там - в годы, когда Советский Союз был к Израилю настроен весьма враждебно. Уважаю его еще за то, что не открещивается ни от чего: ни от советских песен, которые исполняет до сих пор, ни от своего еврейства... Будучи человеком исключительно талантливым, реализовал себя еще и в бизнесе, но при этом не грабит, не убивает, а всего лишь занимается работой, дающей возможность быть независимым. Он может самостоятельно арендовать зал, выкупить половину билетов на свой концерт и раздать эти билеты ветеранам, что, кстати, и сделал в Израиле. Ему не надо ни у кого просить, ни перед кем унижаться - он право на самостоятельность заработал собственным трудом. И в итоге человеку, песни, голос, талант которого служат людям верой и правдой, живется очень непросто. И в России, и в Израиле, встречаясь с людьми, слышу в его адрес обывательскую ерунду, недостойную мужиков. Что ж, явление известное.

- О чем вы?

- О "злобе мелкого грызуна". Каждый может иметь собственное мнение, равно как и высказывать его. Меня печалит другое. Часто люди, ничего собой не представляющие, с невероятным пренебрежением и высокомерием говорят о личностях, которые внесли свой вклад в искусство и прожили жизнь так, как дай Бог прожить каждому. "А судьи кто?" Ладно бы Александр Сергеевич бы встал из гроба и сказал Евтушенко: "Женя, что ж ты столько дерьма написал?" Но когда какой-то Тыркин-Мыркин критикует Евтушенко, я этого не понимаю. Хорошо бы помнить о том, что люди искусства невероятно ранимы. Запустить же снизу ком грязи только потому, что ты умеешь здорово попадать в большие мишени, - дело нехитрое.

- Вы ведь сами писали:

Великое время.

Ничтожные дни.

Посеяли семя.

А выросли пни.

- К сожалению, так и есть...

- В чем же спасение? В красоте?

- Знаете, я не вполне согласен с Федором Михайловичем. Думаю, если что-то и спасет мир, то - доброта:

Написан роман.

Установлен рекорд.

Не важно, что автор не ты.

Над залом звучит гениальный аккорд.

Он ждет и твоей доброты.

Красоту ведь можно купить, а доброту не купишь.

- О вас многие говорят как о добром человеке.

- Конечно, я не безгрешен, но, думаю, злым меня не считает никто. И еще я привык уважительно относиться к мнению другого. Будучи главным редактором журнала "Юность", знал: окончательное решение о публикации того или иного произведения зависит только от меня, но я никогда не высказывался категорично. Мы в "Юности" всегда исповедовали доброту и бережное отношение к авторам. Я учил этому младших коллег, и сам учился у старших. Нужно заметить, учителя мне достались прекрасные: Паустовский, Луконин, Долматовский, Симонов, Маршак, Эренбург - живу давно... И друзья меня многому научили - Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Борис Васильев, Кобзон... А Полевой - какая глыба! С одной стороны, совершенно советский писатель, с другой - прогрессивный, независимый редактор, ничего и никого не боявшийся. Мне было сложно: до меня журнал возглавляли корифеи - классик современной литературы Валентин Петрович Катаев, Борис Николаевич Полевой. Став главным редактором, я никогда не рубил с плеча: "Не пойдет!" Даже на разговоры с очевидными графоманами находил время. Две вещи считаю главными в отношениях между творческими людьми: терпимость и умение слушать. Сами знаете - выслушав человека, проявишь тем самым уважительное отношение к его труду, к его личности, к его судьбе...

- Я-то знаю... Но вот слушаю вас и поражаюсь. Если бы я не была в свое время активным читателем журнала "Юность", решила бы, что гуманный редактор Дементьев из любви к человечеству публиковал решительно все, вплоть до откровенного графоманского бреда.

- Так и есть, если считать "графоманским бредом" произведения (называю в алфавитном порядке) Аксенова, Алексина, Владимова, Вайновича, Гладилина, Горинштейна, Копелева, Некрасова, Соколова, Рубиной...

- Спасибо, достаточно. Кстати, все перечисленные авторы в разное время покинули Россию.

- Когда ворота открылись, все они, приезжая в Россию, обязательно приходили к нам в редакцию.

- Но как вам удавалось публиковать, скажем, Виктора Некрасова?

Первое вмешательство Анны Пугач:

- Можно, я отвечу? Андрей обладает потрясающей чертой: он, в отличие от меня, умеет ладить с людьми. Умудрялся находить общий язык даже с чиновниками в ЦК и с цензорами.

- Во время перестройки у меня сложились очень хорошие отношения с Горбачевым и с Яковлевым. А в брежневские времена, честно сказать, было сложнее... Виктор Некрасов был изгнан, предан анафеме; жил в Париже, тяжело болел. К нам попала рукопись его повести "Городские прогулки", абсолютно безобидной с политической точки зрения. Он поверил, что повесть будет опубликована, только после того, как мы попросили у него фотографию. Тут Некрасов подписал известное "письмо десяти" - и началась очередная волна травли... Сам я в жизни не подписал ни одного письма, никогда ни в каких обсуждениях, клеймящих моих коллег, не участвовал и, естественно, за всей этой мышиной возней не следил. Повесть Некрасова уже стояла в номере, цензура понесла его в ЦК партии, дело дошло до генерального секретаря. Я вступил в борьбу, которая продолжалась несколько месяцев. Я перешел с мелких чиновников на крупных, дошел до Политбюро. Шло время, а Некрасов умирал... Повесть была напечатана, писатель две недели не дожил до публикации, но верстку получить успел.

- Я так и не поняла: вам случалось отказываться от рукописей?

- Спросите Евтушенко.

- Пока спрашиваю вас.

- Еще в бытность первым заместителем главного редактора, я "зарубил" стихи Жени Евтушенко. Поэт очень на меня обиделся. Тем не менее, вскоре принес поэму "Северная надбавка" - острейшее произведение, воспринимавшееся в то время как гром среди ясного дня. Полевой в этом время лежал в больнице, и я - в то время его заместитель - поставил поэму в номер, взяв ответственность на себя. Это было в пятницу, а в субботу печатные машины остановили, меня вызвали в ЦК... Скажу только одно: поэму мы отстояли. Женя во время этой истории был в Риге. Прилетел, мы встретились. Евтушенко сказал: "Я бы позвонил Андропову и "пробил" поэму. Но того, что ты сделал, никогда не забуду". И не забыл. Уже спустя три года после того, как умер Полевой, я совершенно случайно узнал: Евтушенко послал Брежневу телеграмму о том, что главным редактором "Юности" должен быть только Андрей Дементьев... Но когда он мне дал новую поэму "Мама, я и нейтронная бомба", я сказал: "Женя, не сердись на меня, но печатать не буду: ты ушел из поэзии в подстрочник". Поэму опубликовал "Новый мир", ее выдвинули на Государственную премию СССР. Я, член Комитета по присвоению Ленинской и Государственной премий, проголосовал "за-: считал Женьку достойным Государственной премии за другие произведения. И наша дружба продолжается. Стихи Евтушенко можно любить или не любить, но он - мужик. Чего стоит один только труд "Строфы века", которому Женька отдал двадцать лет жизни, собрав поэтов двадцатого века в одной книге! Я, кстати, мог бы обидеться: представлен там одним стихотворением, далеко не самым лучшим. Но это - право Евтушенко. Кстати, он написал в этой антологии, что они с Вознесенским, как и многие другие поэты, обязаны Дементьеву - редактору, много сделавшему для того, чтобы в "Юности" существовала поэзия.

- По всему выходит: вы - хороший человек.

- Я - разный. Уж точно, что - не конфликтный. Всегда помнил, что в конфликте может потеряться хорошая рукопись, талантливый человек, интересная судьба. Поэтому я старался избегать конфликтов.

- У вас нет врагов?

- Конечно, есть. Мне Женька Евтушенко сказал: "Знаешь, почему я к тебе плохо относился? Во-первых, обращаешься ко всем "на вы", во-вторых, работал в ЦК комсомола". А Сергей Владимирович Михалков, заикаясь, сказал своим козлиным голосом: "С-слушай, за что тебя любить-то? К-красивый, м-молодой, т-талантливый, б-богатый, денег до хрена: песни твои в кабаках поют. Бабы любят, книжки публикуются, с телеэкрана физиономия не сходит, журнал возглавляет - полный счастливчик... Вот если бы ты был болен, и лучше - раком; если бы книжка у тебя вышла одна и тоненькая, если бы дача сгорела, жена ушла - вот тогда тебя можно любить"... Конечно, у меня есть враги. Когда решался вопрос о присвоении мне Государственной премии, я был в командировке. Потом я узнал, что на обсуждении некоторые литераторы меня всячески поносили и доказывали, что премию мне присуждать не следует. За меня же выступили люди, один из которых был явно обижен: я не опубликовал его роман. Премию-то я получил, но запало в душу, что человека, который особенно активно выступал против меня - в мое отсутствие! - я считал своим давним другом. Больше всего меня поразила сказанная им фраза, которую я прочитал в стенограмме выступлений: "Говорят, он - хороший поэт". Что значит "говорят", если я - рядом? Ты же со мной не один год кашу из одного котла хлебал! Все равно, как я, сидя сейчас рядом с вами или с моей женой, скажу о любой из вас: "Говорят, она - красивая женщина". Обидно... Вновь мы наталкиваемся на "злобу мелкого грызуна", который вдобавок еще и заведомо лжет.

- Кстати, о красивых женщинах. Четвертая жена - не перебор ли?

- Много было дел, много было жен... А почему нет? Жизнь-то какая долгая - и восемь можно было заиметь... У меня всего в достатке - и жен, и детей, и внуков, двое из которых названы в честь деда. Дочь тоже хотела ребенка Андреем назвать, но у нее, слава Богу, родилась девочка. В выбор имен я не вмешивался, как не вмешивался ни во что: хотите жениться - женитесь; расходиться - расходитесь... Сын Дима рано женился, вскоре они расстались, и в двадцать шесть лет парень покончил с собой. Не знаю, оправлюсь ли когда-то от этого удара... Его сын - мой полный тезка: Андрей Дмитриевич Дементьев. Хороший мальчик растет без отца... Прилетая в Москву, я сразу еду на кладбище. Памятник сделал Зураб Церетели. Димка все время смеялся, симпатичный, красивый парень был, добрый очень. И на памятнике улыбается, а еще там - мои стихи...

- Что тут скажешь - беда... Андрей Дмитриевич, вы ведь вместе с женой из журнала ушли?

Второе вмешательство Анны Пугач:

- В редакции говорили: "Журнал рухнул, потому что Аня забрала с собой главного редактора и закрыла за собой "Юность".

- ...Мы с ней работали много лет - в журнал она пришла еще девочкой. Такая красивая, с толстой косой. Впрочем, она и сейчас красивая. Много лет работала учетчиком - я ее вообще не замечал. Мы с ней очень совпадаем. Во-первых, оба - Раки: добрые, чувствительные, вспыльчивые, но отходчивые. Говорят, не азартные, но я как раз - игрок. Книжка, за которую я получил Государственную премию, называлась "Азарт". Я действительно азартен во всем. Если играю в казино - то уж играю. Если влюбляюсь - то уж влюбляюсь.

- "Любить - так любить..." Как вы ухаживаете за женщинами?

Третье вмешательство Анны Пугач:

- Еще в "Юности" Андрей поразил всех одним романом, который, кстати, протекал на моих глазах. Он на глазах у всех с этой очень красивой женщиной из Ташкента летал в Пицунду в писательский дом. А на каждые выходные мотался к ней в Ташкент. Как всегда, последней о романе узнала жена - тогда он жил с третьей... А за мной так ухаживает, что иногда становится неинтересно: не существует слова "нет".

- Мне просто приятно доставлять радости - и маленькие, и большие. Не только жене, но и вообще всем. А ей, конечно, - особенно... Аня - человек сложный. Умный, талантливый и бескомпромиссный. Человек позиции - мне это очень нравится. Иногда мы с ней схватываемся на всю катушку, но чаще всего она оказывается права. Абсолютно лишена зависти и равнодушия.

P.S.

Р.Щедрину

Я живу открыто.

Не хитрю с друзьями.

Для чужой обиды

Не бываю занят.

От чужого горя

В вежливость не прячусь.

С дураком не спорю,

В дураках не значусь...

В скольких бедах выжил.

В скольких дружбах умер.

От льстецов да выжиг

Охраняет юмор.

Против всех напастей

Есть одна защита:

Дом и душу настежь...

Я живу открыто.

В дружбе, в буднях быта

Завистью не болен.

Я живу открыто.

Как мишень на поле.