Пилецкая Татьяна

, актриса

( .... )
Александр Николаевич сказал мне: "С такой внешностью вам надо сниматься в кино", - сказал Вертинский Тане, сразившей своей красотой не только великого шансонье, но и все мужское население страны в пятидесятые-шестидесятые годы уже прошлого века. 

Автор: Виктор БУЗИНОВ

Сайт: Еженедельник 'Дело'

Статья: Татьяна ПИЛЕЦКАЯ. Тайны старинных портретов



"С такой внешностью вам надо сниматься в кино", - сказал Вертинский Тане, сразившей своей красотой не только великого шансонье, но и все мужское население страны в пятидесятые-шестидесятые годы уже прошлого века.

Крестница Петрова-Водкина

- Татьяна Львовна, я знаю, что одна из работ Петрова-Водкина - "Портрет Татули или девочка с куклой" - имеет прямое отношение к Вам. Татуле, тогдашней Тане Урлауб, здесь семь лет. У девочки одухотворенное лицо. Вам не кажется, что есть какое-то таинственное пророчество в этом портрете?

- Мне говорили об этом многие... Вообще, Кузьма Сергеевич изобразил меня на портрете чуть старше, серьезнее, чем я была тогда. Наверное, он пытался разглядеть во мне то, что ему хотелось увидеть.

А портрет этот предстал перед зрителями спустя много лет после войны, когда я стала взрослой. В Русском музее устроили выставку картин Кузьмы Сергеевича, и мы с отцом отправились на нее, надеясь, что там есть и мой портрет. Я отлично помнила, как позировала. Мама надела на меня белое кружевное платье, а в руки сунула куклу - подарок отца на день рождения. Это было в Сиверской, на даче художника. Он усадил меня на веранде, в которую вливался через цветные стеклышки солнечный свет. Дачи, которые мы и Водкины снимали, располагались рядом и потому не составляло сложности продолжать сеансы. Их было, кажется, пять или шесть...

И вот перед нами с отцом предстала эта самая "Татуля с куклой", выглядывающая из довоенного прошлого. Но каково же было наше изумление, когда из подписи под картиной мы узнали, что имеем удовольствие созерцать "Дочь рыбака".

Рыбаком отец мой - Людвиг Львович Урлауб - никогда не был. Он был инженером-химиком, а еще - близким другом Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина.

Они познакомились в 20-е годы. Отцу очень нравились работы мастера; у Петрова-Водкина, видимо, фамилия Урлауб тоже была на слуху - ведь многие из папиных предков были живописцами; не был чужд искусству и сам отец - в молодости он играл в театре, прекрасно пел, писал стихи, неплохо рисовал.

Мы - я, отец, мама и мой брат Владимир - часто бывали у Петровых-Водкиных на Каменноостровском и в Царском Селе, где он жил какое-то время в здании Лицея. Кузьма Сергеевич и его жена Мария Федоровна приезжали и к нам, на Таврическую.

Мария Федоровна была француженка и всегда с акцентом говорила: "Налейте мне малокровный чай", то есть слабенький, некрепкий...

Кстати, о Царскосельском Лицее. Каждое лето Водкины отправлялись на юг и всегда приглашали нас с мамой пожить это время у них в Детском - так называлось тогда Царское Село. Одно из самых острых воспоминаний той поры: я устроилась рядом с бронзовым Пушкиным и плету венки из цветов...

Где-то здесь же по соседству с Лицеем жил и Алексей Толстой. Я помню его, большого, громкоголосого, рядом с коренастым, наголо бритым Кузьмой Сергеевичем. Когда они собирались вместе, устраивался пир. Говорят, Алексей Толстой был большим любителем вкусно поесть, но мне запомнилось почему-то, что на стол подавали сардельки с зеленым горошком. Тогда у Толстого бывало много знаменитостей, и они часто заглядывали вместе с ним к Водкиным. Когда бывал композитор Шапорин, меня для забавы просили что-нибудь сыграть на пианино. Это пианино Елена Кузьминична - дочь Кузьмы Сергеевича - уже после войны нашла в чужом доме, выкупила и отправила в Хвалынск, в музей Петрова-Водкина.

Вообще, я росла музыкальной девочкой... Вместе с Леной Водкиной, Верой и Севиром Голубятниковыми - это дети ученика Водкина - мы часто устраивали на даче в Сиверской концерты для взрослых. Лена пела, мы выстраивали "живые картины", читали стихи, а я еще и танцевала. Однажды, незадолго до смерти, Кузьма Сергеевич, наблюдая за моими танцами, сказал моей матери: "Кума, надо отдать Тату в хореографическое училище".

Так по совету Петрова-Водкина и с согласия моих родителей я оказалась в училище на улице Росси. А спустя два года (Кузьмы Сергеевича уже не было в живых) на Каменноостровском, в квартире у Водкиных, с которыми мы продолжали дружить, меня увидел известный художник Алексей Пахомов и попросил маму, чтобы я ему попозировала. Он хотел вылепить фигурку юной балерины.

Пахомов долго искал для меня позу, которая бы говорила о моей принадлежности к балету. Остановился на девочке, которая завязывает балетную туфельку. Фигурка юной балерины родилась некоторое время спустя на Ломоносовском фарфоровом заводе и хранится по сей день в Русском музее.

Когда я смотрю на нее, то ощущаю всегда во рту вкус вишневого киселя, которым кормила меня жена Пахомова... А "Портрет Татули" вызывает у меня воспоминания о самом художнике, о Кузьме Сергеевиче. Я до сих пор физически ощущаю взгляд его пронзительных серых глаз...

Он был моим крестным. Крестил меня дома, на Таврической, хотя это и выглядело несколько странным в тридцатые годы, особенно если учесть, что моим крестным отцом нарекался автор "Смерти комиссара"...

Тучи над Таврической

- Какое, право, счастливое детство было у Вас, Татьяна Львовна. Вы росли талантливым ребенком в окружении замечательных людей; и - не так ли? - со стороны казалось, что безоблачное будущее уже стучится в Ваши двери...

- Может быть, кому-то так и казалось... Но облачка были всегда. Были и тучи.

До революции дом № 9 по Таврической, где мы продолжали жить, будучи уже предельно "уплотненными", целиком принадлежал моей бабушке со стороны отца.

Жили мы в 30-е годы туго - двое детей, бабушка, мама не работала - и из ломбардов не вылезали. Это слово "ломбард" было неотъемлемо от моего детства, равно как и "торгсин" - фантастический магазин, имеющий свой особый запах: запах духов, шоколада, овощей и фруктов. Мама носила туда на приемку золотые вещи. А день папиной получки был всегда для нас праздником...

Между тем в доме, некогда принадлежавшем бабушке, селились жильцы, как бы теперь сказали, "VIР-класса". Квартиры здесь были отличные: тихо, рядом Таврический сад... По нашей лестнице жил великий Эйзенштейн. Я его никогда не видела, но играла с его собакой - доберман-пинчером. Меня пускали на кухню к Эйзенштейнам, там я с псом и играла. Потом, после Эйзенштейна, в квартире поселились братья Васильевы. Они часто уезжали на съемки, и мы мылись в их ванне: у нас в квартире ее не было... Конечно, все это когда-то было и у нас, но об этом "когда-то" в нашей семье вспоминать было не принято. Никогда ни бабушка, ни папа не говорили о нашем прошлом, о наших предках. Теперь-то я понимаю: не хотели накликать беду...

Я не знаю, почему все Урлаубы не уехали в "фатерланд" после начала Первой мировой. Видно, так Богу было угодно... А беда всегда ходила где-то рядом, пока в 37-м не пришла к нам в дом. Арестовали отца. Правда, вскоре отпустили... Его почему-то не тронули и летом 41-го, когда всех этнических немцев как потенциальных шпионов подчистую выселяли из Ленинграда. Отца вызвали в милицию уже после прорыва блокады, в 43-м, и приказали покинуть город...

Отец пробыл в ссылке до 1956 года. Все это время мама и я писали Ворошилову, Кагановичу, Молотову и самому товарищу Сталину о полной невиновности отца, о том, что надо исправить чудовищную ошибку. Ответ пришел лишь однажды: нас с мамой вызвали в милицию и предложили в 24 часа покинуть Ленинград. "Писать в высокие инстанции надо было меньше. Сидели бы тихо, не напоминали о себе, глядишь, все бы и обошлось", - "посочувствовал" милицейский сотрудник.

Эпопея моего хождения за правдой долгая. Я уже начинала сниматься в кино, и режиссер Леонид Трауберг вывел меня на Николая Робертовича Эрдмана, писавшего в Москве сценарии для ансамбля МВД. Тот свел с начальником ансамбля, и с его помощью я попала со своим перечеркнутым паспортом на Лубянку к генералу Леонтьеву.

Венцом поисков правды было резюме генерала: "Вы оставайтесь в Ленинграде, снимайтесь в кино, танцуйте на здоровье, а мама ваша пусть проследует к своему мужу". Но мама никуда не "проследовала": она-то, в отличие от меня, по национальности была чисто русской.

После реабилитации отцу дали малюсенькую квартиру, где он и поселился со своей новой женой. Это был уже другой человек. Совсем другой.

Ну и что же остается в осадке от "безоблачного будущего", которое, по вашим словам, стучалось в мою дверь?

Распалась семья. На фронте погиб мой брат Владимир Урлауб. В крошечной девятиметровой комнатке умерла в блокаду моя бабушка - бывшая владелица огромного дома. Мы фактически потеряли нашу квартиру на Таврической: она была разграблена и сокращена до одной комнаты, в которой и коротала свой век моя мама.

Балериной я тоже не стала. Наверное, сказались годы эвакуации, когда наше училище находилось в селе Палазня под Пермью. В тех тяжких условиях балетную выучку, технический арсенал не доведешь до совершенства. Я не довела.

Моя Голгофа

- Вы не стали хорошей балериной, но стали известной киноактрисой. И при этом не учились во ВГИКе, в Театральном институте и даже на курсах актерского мастерства. Как же так получилось?

- Вообще-то я ходила в студию при театре имени Горького. Правда, не закончила ее. И было это значительно позже, чем начались мои первые опыты в кино...

Скорей всего, в том повинна была моя молодость, довольно яркая внешность, но однажды неожиданно для себя я, балерина Музкомедии, получила предложение принять участие в фильме "Пирогов". Это был крошечный эпизод, связанный с верховой ездой. Помню, как с одной актрисой ездила в Кавголово, где была конно-спортивная база, и как после первой же тренировки (20 километров туда и 20 обратно) не могла самостоятельно слезть с лошади. Три дня ни встать ни сесть.

Наверное, эпизодом этим и ограничилось бы мое участие в фильме, если бы его режиссер Григорий Михайлович Козинцев не искал в тот момент актрису на роль Даши Севастопольской. Вероятно, мой возраст, отсутствие какого-либо актерского штампа, абсолютный наив и натолкнули Григория Михайловича на мысль попробовать меня на роль Даши. Репетировать со мной он поручил своим ученикам - Ростоцкому, Катаняну, Дорману, Рязанову. Пробы прошли благополучно - меня утвердили.

Даша Севастопольская была не только моей первой ролью, но и моим первым знакомством с самой атмосферой создания фильмов. Я часами наблюдала работу всемирно известного режиссера, познакомилась с блистательным оператором Андреем Москвиным, знаменитым художником Натаном Альтманом, присутствовала на записи музыки к фильму Дмитрием Шостаковичем, видела, как создают свои образы Скоробогатов, Черкасов, Честноков, Дикий, Лебзак...

Мне не пришлось быть на премьере фильма: к тому времени я "отбыла по месту службы" своего мужа. Смотрела "Пирогова" позже. А когда у меня родилась дочь и я приехала к маме в Ленинград, то позвонила Григорию Михайловичу, поздравила его с успехом. А он поздравил меня с рождением ребенка и предложил детскую коляску: дескать, его сын уже вырос. На Петроградскую я добралась с дочкой на руках поздно вечером. Козинцев вынес коляску, куда мы и положили Наташеньку. Назад на Таврическую возвращалась в темноте. Потом многократно при встречах Григорий Михайлович с улыбкой говорил: "Таня, а помните таинственную историю, когда вы ночью увезли от меня коляску с ребенком"...

Он очень по-доброму относился ко мне. Как, впрочем, и еще один знаменитый человек, с которым мне выпало счастье быть знакомой. Я имею ввиду великого шансонье Александра Николаевича Вертинского.

Первый раз я увидела его на концерте в театре Эстрады, где тогда работала. То, как он пел, как его принимал зал, просто потрясло меня...

Спустя какое-то время я пошла на его концерт - теперь уже в Капелле - вместе с маминой подругой Верой Николаевной. Она слыла давней поклонницей Вертинского, они были даже знакомы. В антракте Вера Николаевна предложила мне заглянуть к нему за кулисы.

На мне тогда было синенькое платье с большим белым воротником, которое мне очень шло... Вера Николаевна представила меня. А он: "И чем же вы, голубушка, занимаетесь?" Я сказала, что снимаюсь в кино, вот снялась в "Пирогове"... "Да-да, - говорит, - с такой внешностью, конечно, вам надо сниматься".

Кажется, я понравилась ему. После концерта Вертинский продолжил разговор с нами, стал расспрашивать, где я училась, что читаю, кто мои родители... Он прекрасно умел слушать.

И как-то так случилось, что с той поры всякий раз, когда Вертинский приезжал в Ленинград, я ходила на концерты, как его добрая знакомая. Он всегда был очень вежлив, мил. И однажды пригласил в ресторан.

- Вы на сегодня остались одной из немногих, кто ужинал с самим Вертинским...

- Да-да... Ужас какой-то! Сколько же мне лет?.. Тогда, помню, впервые попробовала жюльен. Ну, откуда я знала, что это такое. Пришла домой и говорю: "Мама, я ела жюльен. Представляешь, я ела жюльен".

Я продолжала сниматься в кино. Но роли мои были небольшие и не очень запоминались. И вот неожиданно в очередной приезд в Ленинград Александр Николаевич сказал мне: "Голубчик мой, сейчас на студии Горького, где я снимался, готовится фильм "Княжна Мери". Вот ваша работа, ваша роль - Вера. Принесите фотографию, я передам ее на картину". И сдержал слово, передал фотографию режиссеру Анненскому. Так, с легкой руки Вертинского началась моя настоящая кинематографическая карьера.

Поначалу меня решили попробовать на роль Мери. Загримировали, сделали из шатенки жгучую брюнетку. Но, как и следовало ожидать, вариант не прошел. Хоть я и смотрелась намного младше своих лет, но для роли Мери, если следовать Лермонтову, нужна была все-таки совсем девочка...

Я отправилась в Ленинград, где вскоре получила телеграмму, в которой говорилось, что, если я соглашусь перекрасить волосы и стать яркой блондинкой, меня будут пробовать на роль Веры. Я согласилась... Но в ярких блондинок перекрасились и другие претендентки, и худсовет, увы, выбрал не меня... Я опять уехала в Ленинград, ужасно обидевшись на весь кинематограф.

И снова - телеграмма: "Оставайтесь блондинкой. Созван второй худсовет. Теперь прошла Ваша кандидатура"...

После "Княжны Мери" я снималась у Марка Донского в фильме "Мать", у Рыбакова в первом советском детективе "Дело № 306", и, наконец, наступил мой звездный час: режиссер Леонид Луков пригласил меня на одну из главных ролей в фильме "Разные судьбы".

Фильм имел оглушительный успех. Он прожил на экране большую, долгую и очень счастливую жизнь... Это был мой взлет, моя удача, мой творческий рай и вместе с тем... моя Голгофа.

По утверждениям критиков, я удивительным образом (даже более чем талантливо) воплотилась в отрицательный персонаж: прекрасную, обольстительную, но злую и коварную свою тезку Таню. Я сделала, наверное, больше, чем требовала роль... Я заигралась в желании придать неподдельное очарование этой вамп-дамочке.

- Но такие дамочки очень часто нравятся мужчинам...

- Да! И ломают их судьбы. Правда, в моем случае экранная Таня навредила будущему реальной актрисы Татьяны Пилецкой... После этого фильма мне приклеили ярлык: "Она злая". И многие роли, которые я готова была сыграть, прошли мимо. Я ничего не могла поделать. Какие бы прекрасные пробы ни были, на фильм меня не утверждали! Предложения стали поступать все реже и реже...

Какой парадокс: с одной стороны - успех, популярность, фотографии в каждом киоске, поездки в капстраны, а с другой - сниматься я стала редко, словно исчерпав ролью Тани свои актерские возможности.

Я ушла из кинематографа, проработав там 15 лет и снявшись в 35 фильмах. Ушла, чтобы стать актрисой театра. Уже 30 лет я работаю в театре имени Ленинского Комсомола (теперь это "Балтийский дом"), и на его сцене стала народной артисткой России.

Красный кабачок

- Итак, балет, кинематограф, сцена драматического театра... Но вот передо мной Ваша книга "Серебряные нити", где Вы проявили себя и как человек, которому не чуждо литературное творчество. Книга автобиографична, но включает в себя небольшие художественные новеллы, стихи. И исторические изыскания, касающиеся Вашей родословной. Чем же так влекут Вас тени далеких предков?

- Многие годы для меня их судьбы являлись тайной за семью печатями. Но где-то в конце 80-х - начале 90-х годов, когда ни отца, ни мамы давно уже не было в живых, у меня появилось жгучее желание снять покров с этой тайны. Все началось со старинных портретов, хранившихся в семье.

В квартире на Таврической еще до войны на видном месте висели два портрета и маленькая картинка, шитая бисером. Один портрет написан маслом. На нем изображена молодая, очень некрасивая женщина с мужской стрижкой ежиком, в зеленом мундире с красным стоячим воротником и с тесаком через плечо. Второй портрет - литография этой же женщины в преклонном возрасте. На платье ее красовались воинские награды: железный крест и медаль. Литография и картинка, шитая бисером, сохранились по сию пору. А портрет, писанный маслом, исчез во время войны.

Еще маленькой девочкой я знала, что на портретах - моя прапрабабушка Луиза Кессених и что вышивку делала тоже она. Теперь, после работы в архивах, я знаю, что родилась Луиза в 1786 году. Вышла замуж; имела от первого мужа двух детей. Ее муж, прусский офицер по фамилии Графемус, уехал в Петербург и определился на воинскую службу. Во время войны с Наполеоном он погиб в одном из сражений. Но еще до того, как это произошло, Луиза Графемус, услышав о приходе российских войск в Германию, решила отыскать отца своих детей.

Скрыв свой пол, она вступила в корпус генерала Блюхера, который в составе прусской армии воевал против французов. Женщина-улан сражалась во всех битвах 1813 года. При Буццине была ранена в шею, при Ганау - в ногу, при Метце получила ранение, которое заставило ее провести два месяца в госпитале. Была еще раз ранена в 1815-м. Лишилась правой руки и в чине уланского вахмистра вышла на инвалидный пенсион.

О подвигах и судьбе моей прапрабабушки писали тогдашние газеты. Ее называли "второй Дуровой".

Она жила в Германии, затем переехала в Петербург, вышла замуж за печатника Иоганна Кессениха, рожала и воспитывала детей... Жизнь ее постепенно клонилась к закату, и, казалось, можно уже поставить точку в биографии женщины-улана. Но не тут-то было. В 40-х годах XIX века о Кессених заговорили вновь. Теперь - как о владелице... столичных увеселительных заведений.

Она содержит "Красный кабачок" - небольшой, существовавший еще со времен Петра I трактир на десятой версте Петергофской дороги, вошедший в российскую историю тем, что здесь провела бессонную ночь накануне прихода к власти будущая императрица Екатерина II.

Об этом кабачке писали Пушкин, Лермонтов, Тынянов и Алданов. Существуют и воспоминания о том, как царила здесь под своим портретом - помните, в мундире и с тесаком? - однорукая Кессених. При ней кабачок славился вафлями, прохладительными напитками и знаменитыми танцевальными вечерами для гвардейцев.

Был у Кессених и свой танц-класс на Фонтанке у Измайловского моста, в доме Тарасова. О нем тоже написано немало. Не знаю уж, хорошо ли танцевала моя прапрабабка и вообще могла ли она танцевать, учитывая возраст, но атмосфера веселья и особой лихости всегда наполняла ее прославленное на весь Петербург заведение.

Я иногда задумываюсь о генах... Конечно, вряд ли от Луизы Кессених унаследовала я любовь и способность к танцам. Но моя прапрабабка неоднократно, почти мистическим образом, напоминала мне о себе. Моим первым мужем, как и у Луизы, был офицер, правда, морской; мое первое знакомство с профессиональной сценой произошло в Измайловском саду, в деревянном театре, который стоит на месте такцкласса Луизы Кессених; впервые в кино я пришла на эпизодическую роль всадницы, а затем был фильм "Олеко Дундич", где приходилось не только скакать на лошадях, но и объезжать их. И я не испытывала ни малейшего страха. Была лишь радость от захватывающей дух скачки. Ау, прапрабабушка моя, женщина-улан...

Теперь о другой ветви своего рода - Урлаубах. Они появились в России в начале XX века. Первым был художник и продолжатель династии немецких художников - Август Урлауб. Два его сына, Федор и Яков, обладая, как и отец, талантом живописца, прекрасно пели и были актерами императорского театра. Вот, оказывается, откуда идут моя музыкальность и склонность к лицедейству...

Были среди петербургских Урлаубов и основатель фабрики, и знаменитый оптик, и архитектор, и дирижер... Поиски предков привели меня в Германию. Самых близких по крови пригласила в Петербург. Должны приехать этой осенью. Жду и в перерывах между спектаклями продолжаю чертить сложнейшее генеалогическое древо нашего рода.

- Татьяна Львовна, извините, но под занавес - несколько обычных вопросов. Ваш характер? Комфорт в Вашей жизни? Какому стилю в одежде следуете? Сколько раз были замужем?

- Характер - вспыльчивый, но отходчивый, зла не помню. Обхожусь небольшой квартиркой и старенькими "Жигулями". Дачи нет. Есть сельская изба. В одежде предпочитаю деловой стиль. Замужем была трижды. Последний брак длится почти тридцать лет. Мой муж - мим. Это хорошо: он молчит, а говорю я.