Filatov

(род. 24 декабря 1946)   Актер легендарной Таганки ворвался в кино на бешеной скорости, в составе "Экипажа" Александра Митты. Летчик Скворцов - это была не просто роль: его внешнему облику стали подражать, его поведение оправдывать, а женская половина всего Советского Союза влюбилась в героя и актера всерьез и надолго. Но самое интересное, что Леонид Филатов и актером становиться не собирался, и сколько-нибудь привлекательным себя никогда не считал. Потом в его жизни случилась болезнь, которую долго не могли распознать. Она отняла у него и профессию актера, и профессию режиссера. Но он не сдавался. И сейчас не сдается.  

  ...Родился в конце 46-го. Семья часто переезжала: отец был радистом, все время на ключе, все время в экспедициях. Когда мальчику исполнилось семь лет, родители развелись, и мама, взяв сына в охапку, уехала в Ашхабад к дальней родне, которой, правда, на месте не оказалось. Отец как-то их вычислил и приехал, весь благоухающий одеколоном, мириться.


  - Хорош был?

  - Совсем нет. Маленького роста, с большой головой и огромной шевелюрой. Рано поседел и красился басмой, но так как никогда не мог соблюсти пропорции, цвет волос получался волнами - от огненно-рыжего до иссиня-черного. А мама была красавицей. Много работала, постоянно подрабатывала, заочно закончила Московский экономический институт, и, конечно, это все сказалось на здоровье. Врачи посоветовали изменить климат, она собралась в Пензу, на родину. Но тут заартачился я. Мне в Ашхабаде нравилось. У меня было много друзей, мне не хотелось это все бросать.

  - Близость иранской границы чувствовалась?

  - Граница была более чем прозрачной, а одна из центральных улиц Ашхабада была прямой дорогой в Иран. Конечно, была застава, но люди, минуя ее, передвигались по одним им известным тропам. На рынке торговали персы, и совершенно спокойно можно было купить легкую наркоту - анашу, гашиш. Особой борьбы с этим не было, курили и мальчишки, и взрослые.

  - Вы тоже?

  - Пробовал пару раз, не понравилось, мама об этом даже не знала.

  - Вы рано начали печататься, и печатались много. Если был успех, почему не поступали в Литературный?

  - Не очень знал, чего хочу. Никак не учился по точным наукам, и педагоги меня "тащили", понимая, что этим я заниматься дальше не буду. Но я очень любил кино, читал журнал "Советский экран", и там, видя фотографии режиссеров Кончаловского, Тарковского, Вайды - все в свитерах по горлышко, темных очках, кепочках, - составил представление не о том, чем человек занимается, а о том, как он выглядит. Поэтому и поехал сразу после выпускного бала в Москву во ВГИК поступать на режиссера. Оказалось, экзамены в августе, а денег было только на полмесяца. Это был шестьдесят пятый год, Московский кинофестиваль. Я накупил абонементов, но тут меня охватила паника: "Что я скажу, когда вернусь? Кино смотрел?" Тогда фестивальные программы возили по столицам союзных республик, для этого не обязательно было ехать в Москву. Кто-то из новых знакомых посоветовал поступать на артиста. Я в ужасе: "Какой из меня артист с таким лицом?" - "Артисты разные бывают". И я сдал документы в Щукинское.

  - Почему именно туда?

  - Я спросил: "Где учатся Никита Михалков и Настя Вертинская?" Мне ответили: "В Щукинском". К счастью, я приходил на экзамены вечером, потому что днем смотрел фестивальные фильмы. Если бы пришел с утра и увидел, что там творилось, психологически не смог бы переступить порог. А вечером было человек пятнадцать, и выглядели они так же, как и я. Басню я выучил, а стишки и прозу читал свои - под чужой фамилией.

  - Неужели никто не догадался?

  - Только спросили: есть ли что-нибудь еще? Я сказал, что нет, и вышел. Потом объявили фамилии тех, кого допустили до второго тура, и мою в том числе. Я успокоился: "Ну, теперь хоть смогу рассказать, что дошел аж до второго тура". Потом меня допустили и до третьего. А потом приняли.

  - С кем учились?

  - Это был замечательный курс: Нина Русланова, Катя Маркова, Саша Кайдановский, Ваня Дыховичный, Ян Арлазоров, Боря Галкин, Вова Качан...

  - В училище продолжали литературные опыты?

  - Сочинял пьесы из западной жизни. А так как про жизнь эту никто ничего не знал, то был на этом поле отважен. Псевдонимы себе придумывал как бы киношные: Чезаре Джаватини, Ля Биш... А поскольку с самого начала это дело не просекли, я решил, что можно все, и один раз даже перешел все границы. Рассказ назывался "Процесс", а имя я поставил - Артур Миллер.

  - Эк, замахнулись. Его вроде все знают.

  - Наверняка знать все невозможно, а показать невежество никто не хочет. И вот на мастерстве, которое вел ректор Захава, "Процесс" получает все плюсы, и он говорит: "Вот видите, когда берете высокую драматургию, все получается хорошо". На что Боря Галкин выкрикнул: "А это Леня Филатов написал!" Борис Евгеньевич побагровел - и перестал со мной общаться. Проходил мимо, как крейсер, не замечая.

  - Галкину не накостыляли?

  - Он же из лучших побуждений. Он же был горд за меня, хотел похвастаться. Мы же взрослым доверяли, а то, что они могут по-детски обидеться, - кто ж такое мог предположить?

  - Это поэтому вас из общежития попросили?

  - Там была другая история. Мы зашли на женский этаж, связали ручки дверей, расположенных друг против друга, постучали и, отбежав, стали наблюдать, как девчонки подняли страшный визг. Хохоча, мы убрались к себе, а уже утром предстали перед студсоветом. Каким-то образом нас вычислили. Или просто продал кто? Потом выяснилось, что в одной из комнат жила болгарка, причем беременная. Нас действительно выгнали из общежития, и одно время мы обосновались на улице Герцена, в бывшей конюшне. Это было жилье на троих: Вовка Качан, Борька Галкин и я. Снимали его несколько лет. Кого там только не перебывало у нас в гостях. Потом я прибился к общежитию ТЮЗа - там стал работать Качан.

  - Что смешного в вас нашел Аркадий Райкин, что звал к себе в театр?

  - Это для меня загадка. Я написал пьесу для курса, который был на два года младше и где учились Костя Райкин, Юра Богатырев, Наташа Варлей, Наташа Гундарева. У меня там был глухой, безответный роман. На один из показов пришел Аркадий Исаакович. Как-то вечером мне звонит Костя: "Папа просил тебя зайти". Я собрал свое лучшее тряпье, оделся, пришел. Вхожу. За столом сидят Леонид Лиходеев, Лев Кассиль и хозяин дома. Меня усадили, дали чего-то выпить. Я рта раскрыть не могу. Мальчишка из Ашхабада - а напротив три классика. Понемногу пришел в себя, стал шутить. Райкин милостиво улыбался, потом взял меня за руку и повел в кабинет. Там, до сих пор помню, держа меня почему-то за пульс, он стал расспрашивать: "Квартиры нет, конечно, постоянной прописки тоже, и в армию, поди, нужно идти. Да-а... ситуация. Так я вам предлагаю. От меня уходят трое одесских людей. Одному я, к несчастью, успел дать квартиру на Литейном, а второму - нет, так вот она - ваша. Если вы ко мне пойдете работать в театр, я вам обещаю полное освобождение от воинской повинности. Осенью у нас гастроли в Англию, Бельгию, весной - в Польшу".

  - Обрадовались?

  - Ошалел. Но все же набрался наглости и пролепетал: "Я должен подумать, взять тайм-аут". - "Возьмите, - как-то разочарованно произнес он, - два дня, но больше думать нельзя". На следующий день в Театре на Таганке, где я уже работал, распределение ролей в новом спектакле "Что делать?" - и у меня главная роль.

  - Вы с кем-нибудь советовались по поводу переезда?

  - Я помчался к маме Ваньки Дыховичного, который в ту пору работал у Райкина и жил в ленинградской гостинице. Александра Иосифовна только руками всплеснула: "Да где ж ты сейчас Ивана найдешь? Он же гуляет!" Все же часа через три мы созвонились. Я ему все рассказал, а он в ответ: "Ни в коем случае, я сам мажу лыжи". - "Почему?" - "Потому что двух солнц на небе не бывает". - "Но он меня заведующим литературной частью зовет!" - "Еще новое дело. Ты знаешь, кто от него уходит?! Миша Жванецкий, Рома Карцев и Витя Ильченко. Ты хочешь заменить всех троих?" Я, конечно, для себя все решил, но как сказать об этом Мэтру? К счастью, в театр позвонила его жена. Я, мямля, стал говорить, что на Таганке много работы, что я привык к Москве. Она засмеялась: "Вы так же привыкнете и к Ленинграду... Ладно, оставайтесь. Но я вас хочу предостеречь - бросайте курить. На вас же невозможно смотреть!"

  - С Аркадием Исааковичем потом виделись?

  - Прошло много времени, я написал пародии и читал их с эстрады. Как-то на вечере в ВТО - вел его Федя Чеханков - стою за кулисами и слышу, он кому-то говорит: "За Райкиным идет Филатов". Я бросился к нему: "Федя, ты с ума сошел! Я не могу в таком порядке!" Вдруг сзади мягко рука ложится на плечо, и до боли знакомый голос: "Артисту Филатову можно идти после артиста Райкина". Это был не комплимент, ни в коем случае. Это означало, что он меня простил.

  - Свою квартиру вы скоро получили?

  - Это был первый брак. Жена - она тоже артистка, до сих пор работает на Таганке, - сдала свою комнату в обмен на однокомнатную квартиру.

  - Одно время было много слухов о том, как вы увели жену у Золотухина.

  - У нас с Ниной Шацкой, в то время его женой, долгие годы был тайный роман. Конечно, слухи были. Это ведь все на пятачке происходило, это театр, где ничего не прощается. Но поженились мы не сразу, прошло несколько лет после наших разводов.

  - У Нины был двенадцатилетний сын. Как он отнесся, к отчиму?

  - Нина ему сказала: "Денис, я, наверное, скоро выйду замуж". - "За кого?" - "За дядю Леню Филатова". Он закричал: "Ура!" Я считаю, что он мой сын. (Денис стал священником, с женой Аллой и тремя дочерьми живет в своем приходе в Видном)

  - Своих детей не хотели?

  - Хотели. В жизни каждого человека должен быть малыш, которого он вырастил с пеленок. Когда большая часть роста ребенка проходит мимо глаз, это плохо. Но перенесенная Ниной операция не позволила ей иметь детей. Тогда появилась шальная идея взять ребенка. Денису было четырнадцать, ему сказали, он в слезы: "Зачем вам ребенок, у вас есть ребенок!" - "Кто?" - "Я!" На этом все и закончилось.

  - Когда вышел "Экипаж", всех поразили спецэффекты, доселе в советском кино не виданные. Обошлось без жертв?

  - Слава богу. Однажды горящая щепка попала мне в щеку, кожа зашипела, но я воспринял это как мелочь. Дня три не выходил на съемки, потом меня замазали гримом и я стал играть.

  - В "Экипаже" вы играли вместо Даля, в "Избранных" - вместо Кайдановского. Не обидно?

  - Внутри, конечно, обида остается, никуда не деться, но каждый раз сценарий переделывался в мою пользу, поэтому становиться в позу было бы глупо.

  - В шестидесятые по стране ходили кассеты с бардовскими песнями, Никто толком не знал имен авторов, среди которых были и вы. Приходилось отстаивать авторские права?

  - Никогда. Может быть, это принципиально для композитора, и ему обидно. Мне же было все равно. Может, потому что давалось легко. В течение пятнадцати минут пристраивался в общаге, в уголочке, и стишки готовы. Ну и пусть никто не знает. А что это за шедевр такой, что нужно еще и автора слов помнить?

  - Когда вы, были секретарем правления Союза кинематографистов, многое успели сделать?

  - Ничего особенного я не сделал. Но как-то позвонила мне Алла Дмитриевна Ларионова и говорит: "Ты знаешь, что я еще не народная артистка? Конечно, это сейчас ничего не решает, но ты все же поговори". Я поговорил, и была направлена соответствующая бумага, а вот выбить квартиры Боре Галкину и Наташе Варлей не смог. Прошение о квартире Галкину было даже подписано. Я, радостный, помчался к Боре, а он спрашивает: "Какого цвета резолюция?" - "Чудак человек! Какая тебе разница? Главное, что подписано". - "Не дадут, не того цвета". И оказался прав. Я не знал, что цвет был паролем, который без лишних слов указывал на то, надо ли выполнять предписание.


  - Почему, когда Таганка осталась без главного режиссера, приход Эфроса многие приняли в штыки?

  - Все нужно было сделать по-человечески. Если бы он отзвонил хотя бы пятерым людям из театра и сказал: "Ребята, вы на руинах, я на руинах. Ну что мы будем плакаться? Давайте на время объединим усилия и займемся профессией, а вернется Любимов - решим". Если бы он так поступил, его бы внесли в театр на руках. А он пришел с бандой начальников, высадился как десант. Такое навязывание кому ж понравится? Я не стал ничего доказывать, просто ушел в никуда... Это потом уже Волчек пригласила: "Ну что ты будешь шататься без дела, приходи в "Современник". Когда Эфроса не стало, главным стал Губенко, позвал всех обратно, а когда вернулся Любимов, начался дележ театра. Не хочу об этом вспоминать. Но одно могу сказать: в закулисные игры я не играю и не выясняю с Юрием Петровичем отношения через прессу.

  - Как же получилось, что врачи так долю не могли поставить правильный диагноз вашей болезни?

  - Сам не пойму. Проверяли все, что угодно, кроме почек. Как-то лежу в палате, открывается дверь, и врач так радостно, прямо с порога: "Поздравляю, у вас рака нет!" Оказывается, и на это проверяли, только мне не говорили. После удаления почек я целый год был подключен к аппарату искусственной почки, а сейчас мне пересадили донорскую. Пока, слава богу, все хорошо, отторжения нет.

  - Не сладко вам пришлось...

  - Не то слово. Но рядом всегда были Нина и мама. Да и вокруг - медперсонал сплошь женский, особенно не похнычешь, неудобно как-то, не по-мужски. Знаете, в палате напротив моей лежал актер Николай Афанасьевич Крючков. Однажды вечером мы с ним пообщались, а наутро медсестра вошла ко мне и говорит: "Нет больше вашего соседа". Вот когда было уж очень плохо, хоть криком кричи, а ничего не изменишь.

  - Говорят, что друг познается в беде. Сколько друзей вы потеряли?

  - Ни одного.

  - Почему вы считаете, что ваша беда - это ваша плата за Эфроса?

  - Ну, не должен был я себя так вести. Не нужно было хлопать дверью, не нужно было про него обидные стихи писать. Может быть, как раз я и стал для него последней каплей? Сейчас можно сколько угодно кричать: "Я был прав!" Но вот человек умер, а ты со своей правотой живешь, и кому это теперь нужно...

  - В вашем, характере с возрастом что-то изменилось?

  - С возрастом, я бы сказал, не мудреешь, а слабеешь. По молодости, даже если не было особенной необходимости, казалось, что только так и нужно поступать. Теперь все больше думаешь: а зачем? Не лучше ли посидеть спокойно, не суетясь, подумать, чтобы дров не наломать ненароком.

  - Сейчас у вас совсем другой ритм жизни. Что интересного происходит?

  - Сижу дома, потому что если пятнадцать минут пройду, потом десять минут отдыхаю. Все лето, наверное, проведу в Барвихе. Буду сочинять. В начале жизни это было вторично, а теперь только этим и могу заниматься. У меня уже вышло тринадцать книжек. Готовится к постановке моя пьеса "Возмутитель спокойствия", о Ходже Насреддине, которую я написал по роману Леонида Соловьева. Продолжается передача "Чтобы помнили...". Что бы ни говорили, пока я жив, я это дело не брошу. Недавно я стал ректором театральной школы-лицея в Митино. Правда, ездить туда мне тяжело, но если нужно что-то пробить, то еду и пробиваю. Очень люблю возиться с внучками. Старшей, Оленьке, моей крестнице, - шесть лет. Средней, Танечке, - три. А самой младшей, Маше, - полтора годика.

  - Кого любите больше?

  - Этого нельзя ни в коем случае показывать! Тут как-то мне навстречу первой бросилась средняя, а старшая бежала следом, остановилась, развернулась и ушла. Пришлось успокаивать. Пока только Маша относится ко мне без ревности.

Татьяна Петренко, "ТВ-Парк" No.26, 2000.