Lazarchuck

Андрей Лазарчук не писал ни утопий, ни дистопий. Это было для него лишено интереса. Действие его рассказов всегда происходят между прошлым (которого нет у утопий) и будущим (которого лишены антиутопии), в том настоящем, которое никогда не станет ни беззаветно светлым, ни безнадежно мрачным.  

Автор: Сергей Бережной, 1996

Статья: Коридор зеркал

Сайт: Взгляд из Дюзы: Авторский сайт Сергея Бережного

Коридор зеркал

Сейчас стало модно писать предисловия в манере "я и автор". Тут важно верно выдержать пропорцию: первое не должно перевешивать второго. Это трудно, потому что пишешь все равно о себе - о своем видении, о своем восприятии... Следует осознать свою роль. Предисловие задает интонацию. Подход. Дает новый угол зрения. Прочитав идеальное предисловие, читатель должен заранее любить еще не начатый роман. Предисловие - это блик, отброшенный книгой на первые страницы. Автор предисловия - зеркало, отразившее (и исказившее) испускаемый книгой свет.

Представьте себе зеркало, прекрасно сознающее, насколько оно несовершенно, насколько искажено возникающее в нем отражение. Тема для романа...

Впрочем, если одни зеркала ограничиваются тем, что принимаются самозабвенно проклинать свое несовершенство, то другие все-таки имеют смелость отражать... Вы думаете, это я о себе? Нет, это я уже об авторе. Автор - это ведь тоже зеркало. Автор создает книги - отражения мира, в котором он живет. И тоже - отражения неизбежно искаженные.

Тот, кто сотворил наш мир, тоже создал отражение чего-то. Интересно, чего именно... Мы-то можем только гадать, поскольку видим это - тоже искаженное - отражение в совершенно невозможном ракурсе - изнутри.

А если еще учесть, что совершенных отражений не бывает...

Зеркало, отраженное в зеркале, отраженном в зеркале. Коридор зеркал, уходящий в бесконечность. А в центре - вы, читатель этой книги.

И теперь вам уже никуда отсюда не уйти.

# # # #

Миры рождаются по-разному.

Одни возникают в затмевающей реальность грандиозной вспышке вдохновения. Истинная их жизнь коротка - такой мир едва успевает бросить тусклый отблеск на бумагу - и погибает.

Другие миры строятся долго и старательно: от аксиом к теоремам, от теорем - к их следствиям, загромождая бумагу трупами подлежащих и сказуемых.

Третьи миры рождаются от великой тоски. Просто взлетает однажды разрываемая скорбью и печалью душа в сырое небо...

"Почему мир несовершенен, Господи?.."

Бог знает - почему; знает, но не говорит.

И душа, так и не дождавшись ответа, возвращается в тело, стоящее в очереди за молоком.

Мир рождается в момент воссоединения души с телом. Мир, возможно, еще менее совершенный, чем мир реальный. Пусть так. Но одному-единственному человеку в нем дано не стать подонком. Или он может уклониться от летящей в него пули. Или способен понять несовершенство своего мира...

А мир, осознавший свое несовершенство, рождает следующий.

И так - до бесконечности.

Андрей Лазарчук вовсе не собирался становиться Создателем Несовершенных Миров. Когда он писал "Тепло и свет", "Середину пути" и другие притчи,- а это было адски давно, в начале восьмидесятых,- он лишь выплескивал из себя скопившуюся в душе тягостную накипь обыденности. Она была невероятно мерзка, эта накипь. Она заполняла, топила в себе каждый вновь созданный мир. Она чувствовала себя в своем праве.

Но в рожденном мире немедленно появлялся человек, к которому эта мерзость не липла. Рыцарь. Мастер. Творец. Он не пытался вступить в борьбу с накипью. Он просто был способен ее осознать, увидеть - и отделить от мира. И его мир не то чтобы очищался - он чувствовал себя чище...

Невозможно возродить погибший в ядерном пламени мир, но можно создать в глубоком подземном убежище искусственное Солнце, которое будет разгораться от любви одного человека к другому. Разве для тех, кто остался в живых, мир не станет от этого хоть немного прекраснее?

Когда-то давно Лазарчук написал об этом повесть "Тепло и свет".

Он уже тогда знал (собственно, он знал это всегда), что человек не в силах преодолеть несовершенство мира. Провозглашение этой цели - всегда ложь. Пусть прекрасная, как Царствие Небесное, пусть логичная, как Утопия, пусть научная, как Коммунизм,- но все-таки ложь.

И не бороться с несовершенством мира - немыслимо. Антиутопии никогда не рисуют будущее - лишь настоящее. То настоящее, которое необходимо свернуть в рулон и навсегда замуровать в прошлом. То настоящее, с несовершенством которого должно бороться. То настоящее, которое не имеет будущего.

Андрей Лазарчук не писал ни утопий, ни дистопий. Это было для него лишено интереса. Действие его рассказов всегда происходят между прошлым (которого нет у утопий) и будущим (которого лишены антиутопии), в том настоящем, которое никогда не станет ни беззаветно светлым, ни безнадежно мрачным.

Вот рассказ "Мумия". Наше время. Много лет назад черное колдовство оживило мумифицированного Вождя. Мумия, не способная жить сама по себе, поддерживает свое существование за счет жизненных сил детей, которых приводят в кремлевский кабинет на экскурсии - обязательные и жуткие, как похороны.

Гротескна ли в этом настоящем фраза "Ленин и теперь живее всех живых"?

В этом мире властвует диктатура мертвенных суеверий. Поразительно, но от той диктатуры, которая так долго царила в нашей реальности, она отличается какими-то мелочами. Атрибутикой. Лексикой. Списком запрещенных книг. И все! Ужас несказанных слов - тот же. Голодный паек на ребенка - тот же. Талант, скрываемый либо уничтоженный,- тот же.

Страшно.

Но реальность страшнее.

В той реальности злое волшебство победило. Но в ней же существует и волшебство доброе...

В нашей реальности чудес не бывает.

Никаких.

В нашей реальности все рационально. Рациональны радость, любовь, рождение, смерть... Иррационален лишь страх темноты. Страх этот собрался из боязни себя, ужаса перед слепотой и вечного испуга перед неведомым. Мозг неспособен справиться с этим страхом, ибо мозг тоже рационален.

У Лазарчука есть рассказ "Из темноты". Жуткий водоворот иррационального страха втягивает в себя людей, соединяет их, как пузырьки на поверхности воды. Слившись, как эти пузырьки, в нечто единое, люди становятся вратами, через которые Ужас прорывается в мир.

Выбирай.

Первое - смерть. У тебя не будет больше страха перед темнотой. Ты сам станешь ее частью.

Второе - одиночество. Уничтожь свою любовь, забудь своих друзей, живи один в ночи вечного, сводящего с ума кошмара.

Третье. Пропусти Ужас в мир. Освободись от него. Утешься тем, что ты сделал это не один (один ты не смог бы сделать это), и живи дальше. Тем более что с ужасом, находящимся вне тебя, можно бороться.

Четвертого не дано.

Герой рассказа принимает на себя одиночество. Он не спас свой мир - Ужас нашел другой путь. Но теперь в Ужас можно было стрелять, ибо Ужас стал рациональным.

Стоит ли бояться того, что можно понять?

По-настоящему страшна лишь темнота.

Государство изобрело гениально простой способ заставить себя бояться: оно стало превращать привычное в иррациональное. Самые невероятные кошмары, ворвавшиеся на страницы романов Дика из наркотического бреда, бледнеют перед искусством правительств превращать жизнь в ад. Лишите быт человека логики - и его можно брать голыми руками. Извратите его прошлое - и он готов стрелять в собственных детей. Скажите, что мир построен на лжи,- и он поверит вам.

Роман "Опоздавшие к лету" тоже построен на лжи. Колдовской сад - мираж, Полярная звезда - морок, правдива лишь великая ложь войны и смерти. В какую ложь верить? Идти ли вечно на Север, прикрепив на бушприте Полярную ввезду, или рубить шашкой картонные танки?

Что есть правда? Что есть вера? Правда ли то, во что можно верить?

Каждый пролет гомерического Моста можно потрогать руками, но если само тело твое перестает существовать для пуль, взглядов и прикосновений - как верить своим ощущениям? Кинопленка беспристрастна и правдива, пока она не проявлена и не смонтирована, но, извлеченная из камеры, она немедленно начинает лгать.

Неужели это всеобщий мировой закон? Или же эта ложь - необходимое условие существования человека? Или - Государства?

Но мир сам по себе не знает лжи, а человек способен эту ложь распознать - какая бы она ни была изощренная. Государство же существует лишь благодаря лжи. То, что человек нуждается в опеке свыше,- ложь; отвергнув опеку Бога, человек не нуждается больше ни в чьей. То, что общество нуждается в упорядочении,- ложь; Государство разрушает упорядоченность жизни, меняя законы по своему желанию.

Ложь - естественное состояние Государства.

В одном из миров, созданных Андреем Лазарчуком, существует Голем - разум, порожденный Государством, ублюдочное дитя социальных потрясений двадцатого века. Он существует, но он не существо - это кибернетический разум, воплощенный не в металле и полупроводниках, но в колоссальной бюрократической системе.

Смыслом существования Голема является преобразование лжи бумаг в ложь действительности. Начав свое существование в мире, где ложь была безыскусна и наивна, он придал лжи глобальную стройность и монументальную величественность. Мир Голема превратился в мир тотальной лжи - лжи мыслей, слов, поступков, лжи смерти и забвения. Мир диктатуры лжи, где ложь в принципе невозможно обнаружить - ибо не на что опереться при этом, кроме как на другую ложь. Человек, который не может существовать, не определив для себя каких-то основополагающих истин, вынужден принимать в качестве таковых ложь.

И человек перестает быть человеком.

Или просто перестает быть.

...Мы живем в Мире Великой Тоски.

В нем есть все - красота и порок, золото и смерть. В нем бездна несовершенства, которое - помните? - порождает такие же несовершенные миры. Может быть, в нем есть Бог.

Но если Он есть, то мир наш Он создал, не летая над бездною во тьме. Он создал его, стоя в очереди за молоком.

# # # #

Есть авторы, чья творческая эволюция изумительно легко прослеживается. Вот простенькая базовая идея, от которой автор оттолкнулся в своем первом произведении. Вот во втором произведении эта идея повернута под несколько иным углом и приобрела очертания концепции. В третьем она парадоксально подана. В четвертом - вывернута наизнанку... Автор как будто отмечает новым произведением каждый шаг своего взросления.

Ярчайший пример автора такого рода - ранние братья Стругацкие. Это уже потом они начали перепрыгивать через ступеньки, воплощать в повести и романы одну задумку из десяти...

Невозможно говорить о Лазарчуке, не упомянув Стругацких. Стругацкие построили интеллектуальный фундамент всего творчества Лазарчука. Они создали социально-психологическую фантастику, смоделировав многие предельные ситуации взаимоотношений личности и социума. И в какой-то степени закрыли эту тему.

Но они так никогда и не брались - не решились? - смоделировать проблему взаимоотношений личности с реальностью как таковой. Проблему человека, которого существующая реальность не устраивает. И который в силах создать реальность новую.

Они так и не решились осознанно стать Творцами Миров.

Лазарчук пришел к этому уже на втором шаге своего пути.

А первый его шаг был вполне строевым. В когорте так называемых "молодых фантастов", которых так успешно мариновали на семинарах Союза писателей в восьмидесятых годах, его имя почти не выделялось. Рассказы, которые удавалось опубликовать в то время, свидетельствовали о профессионализме - редко чуть более того. "Гран-при", полученная на зарубежном конкурсе фантастического рассказа,- только ленивый тогда не получал таких премий, благо конкурсов было много... Буква "л" в алфавите устроилась где-то посередке, а потому в бесконечных перечнях "талантливых, но, к сожалению, мало публикующихся" авторов Лазарчук занимал центристские позиции.

"Тепло и свет" он написал примерно в это время. Повесть эта помечена той же романтичной отвлеченностью, что и метафорические "Сказки", писавшиеся тогда же и чуть раньше. Пройдет немного времени - и творимые им миры приобретут осязаемость и конкретность.

А пока он предпринимал первые попытки издать книгу.

Сборник "Сад огней", предложенный Красноярскому книжному издательству в 1986 году - всего десять лет назад! - рубили смачно и под корень. Рубили массово - четыре разгромные внутренние рецензии! Рубили с идеологически выдержанных позиций: упрекали в излишней отвлеченности ("В абстрактной стране живут герои рассказа "Середина пути"...") и чрезмерной привязанности к реализму ("Спрашивается, в какой стране платят за диссертации, не имеющие смысла - ни прикладного, ни теоретического? В нашей, социалистической, вынуждены мы признать..."). Рецензенты держимордствовали и развлекались вовсю. Естественно, книга была отвергнута.

В 1987 году он предложил тому же издательству новый сборник. На этот раз в сборнике обнаружилась "философия, чуждая нашим национальным традициям", герои рассказов вдруг оказались "безродными", а их поступки - "антигуманными". Книга не пошла.

В 1988 году родился роман "Опоздавшие к лету". Первый том его, предложенный в то же самое Красноярское книжное издательство, также был отвергнут - на этот раз по соображениям эстетическим. Внутренний отзыв писал тонкий стилист. Оцените, попробуйте на вкус: "...соединение устойчивых клишированных формул с неопределенным, размытым контекстом"... "...история строительства стратегического моста становится не столько шифром к символике, сколько замещает собой героев"... "...слишком много риторики вперемешку с допинговой взвинченностью отдельных эпизодов"...

Теперь его рукописи ошеломленно читают и обсуждают на Всесоюзных семинарах ("Семинары дали мне всё", скажет Лазарчук позже в одном из интервью). Ольга Ларионова высказывается в том смысле, что если бы ей дали новую рукопись Стругацких и новую рукопись Лазарчука, то она не знала бы, что ей читать в первую очередь. В узких кругах его уже отлично знают. Любители фантастики, окольными путями добывшие рукописи его рассказов, приносят их в местные журналы. Кое-что даже удается опубликовать! Рассказ "Из темноты", например, внезапно появляется в полутолстом региональном журнале "Днепр". И с тех пор, кажется, так нигде и не переиздавался...

Проходит еще пара лет - и у Лазарчука почти одновременно выходят первые две книги - несколько эклектичный сборник "Тепло и свет" и - в серии "Новая фантастика" - первый том романа "Опоздавшие к лету".

Это была действительно новая фантастика. Сильная социально-психологическая проза, сравнимая по мощи с лучшими произведениями Стругацких - но гораздо более свободная. Стругацкие сильнее привязаны к реальности. У них никогда не возникало желания превратить героя в призрака, лишить его телесности, оставив обнаженную душу,- они в таких случаях вполне комфортно обходились голограммами. У Лазарчука же это получилось легко и естественно. В его прозе трезвая философичность поздних Стругацких вполне уживалась с мрачным восторгом Данте, идущего по кругам Ада, и пессимистичными апориями Дика...

(Кстати, с прозой и идеями Филипа Дика Лазарчук знаком достаточно близко - ему принадлежит, пожалуй, лучший из опубликованных в России переводов знаменитого "Убика".)

Уже тогда Лазарчук начал опасную игру с реальностью.

Точнее - с реальностями.

Но об этом - в предисловии ко второму тому.

# # # #

Роман писался не так уж и долго - пять лет. За это время из мощного дебютанта Лазарчук превратился в практически всеми признанного лидера отечественной интеллектуальной фантастики. Единственный приз, который его миновал,- "Старт", приз за лучшую дебютную книгу. Ну да не очень-то и хотелось. Зато:

  • опубликованная в 1991 году новелла "Священный месяц Ринь" получает читательский приз "Великое кольцо";
  • опубликованному в 1993 году рассказу "Мумия" присуждаются премии "Бронзовая улитка", "Интерпресскон" и "Лунный меч", а роману "Иное небо" - премия "Странник";
  • опубликованный в 1994 году роман "Солдаты Вавилона" снова приносит Лазарчуку премию "Бронзовая улитка";

    "Опоздавшие к лету" получают в 1994 году в Новосибирске на конкурсе неизданных фантастических произведений "Белое пятно" первый приз - как лучший неопубликованный роман.

    И - едва вспоминается на фоне всех этих лауреатств - скромная премия "За демилитаризацию общественного сознания", присужденная ему за повесть "Мост Ватерлоо"...

    Лазарчуку становятся равно тесны условности реализма и традиционной фантастики. Он умеет писать реалистические романы о сотворении миров и роли человека в структуре мироздания. Он создает каноны новой литературы. Его проза стала уже слишком сложной для традиционной аудитории фантастики. И в то же время другой аудитории у него нет. Впрочем, наверное, и не надо...

    Но иногда мне становится обидно, что российский литературный истеблишмент прозу Лазарчука практически не замечает. Обида эта совершенно бессмысленна. В конце концов, этот истеблишмент давно уже интересуется не столько литературой, сколько окололитературной и околополитической возней. Аналитических способностей теоретикам этой тусовки хватит только на констатацию того, что Лазарчук пишет фантастику,- да и то вывод этот они сделают лишь в одном случае - если удосужатся открыть эту книгу. Что уже само по себе маловероятно. "Ширпотреб-с..."

    Это не ярлык. Это карма. Все, кто пишет "не-реализм", попадают под эту крышку с надписью "Недолитература". Истеблишмент читает реалистического Пьецуха ("Роммат" - это реализм!) и снисходительно дает "Букера" Пелевину. Малого "Букера". Малого - чтобы, не дай бог, не возомнил о себе.

    Что ж это я переживаю-то? Из-за кого? Из-за литераторов, вершиной философской мысли которых является трибуна какого-нибудь съезда, а пределом карьерных устремлений - кресло в Думе?

    Сам удивляюсь - как я не устал обижаться? В недавно опубликованной беседе Андрея Измайлова с Борисом Стругацким снова были повторены слова Ричарда Фримена о том, что о жанре детектива судят по его отбросам, тогда как о всех прочих жанрах - по их достижениям, и снова было сказано, что детектив в этом смысле не одинок. Фантастика полностью разделяет его горестный триумф.

    Впрочем, мне не обидно за покойных Немцова, Охотникова и Гамильтона, равно как и ныне здравствующих Казанцева, Медведева и Ван Вогта. Мне обидно за Стругацких, произведения которых не понимают второстепенные литературоведы, берущиеся о них писать,- а литературоведы высшего класса либо считают это делом ниже своего достоинства, либо (как великолепный исследователь А.Зеркалов) некогда начав, в конце концов отступаются - негде печатать такие работы... Мне обидно за Вячеслава Рыбакова, который никогда в жизни не сумеет мало-мальски достоверно описать какой-нибудь "сопространственный мультиплексатор", но воспринимается критиками так, будто он пишет книги о роботах. Мне обидно за Андрея Столярова, который сам вынужден подводить литературоведческую базу под то направление, в котором он работает,- ибо знает, что ни один профессионал за это не возьмется. Не потому, что эта задача ему не по плечу, а потому, что слишком много чести - сравнивать какого-то Столярова, скажем, со Стриндбергом...

    И, конечно, мне обидно за Андрея Лазарчука.

    А с другой стороны... Какое это имеет значение? Если вы держите эту книгу в руках - значит, роман "Опоздавшие к лету" все-таки выпущен, и у каждого читателя - будь он хоть снобом, хоть, напротив, фанатичным почитателем Берроуза - есть прекрасная возможность самому оценить философские концепции автора. В любом случае, сам факт выхода magnum opus Андрея Лазарчука значит гораздо больше, чем чей-то заносчивый снобизм.

    # # # #

    Материал написан в 1996 годe как предисловие к первому тому романа Андрея Лазарчука "Опоздавшие к лету" (издание в серии "Русская фэнтези" издательства "Азбука").